Олег Таругин 
Если вчера война...

Книга подготовлена для библиотеки Huge Library (вычитка - spin, dasubar) http://huge-library.org
«Если вчера война...»: Эксмо; М.; 2010
ISBN 978-5-699-43131-1
Аннотация

Он сразу понял: если не удастся убедить Сталина, то все будет напрасно. Миллионы неминуемо погибнут в грядущей войне, как это уже однажды случилось, ошибки будут повторены и история пойдет по известному пути. А его, Юрия Крамарчука, 1955 года рождения, беспартийного, подполковника еще не существующей Украинской армии, наверняка расстреляют как шпиона и пособника империалистов в один из солнечных июльских дней 1940 года. Но до войны оставался почти год. А значит, еще был шанс. И жила надежда…

Олег Таругин
ЕСЛИ ВЧЕРА ВОЙНА…

Пролог

Из сообщений новостных СМИ за июль 2008 года 

14 июля 2008 года в Одессе стартовала первая фаза совместных маневров военно-морских сил ВС Украины и ВМС США с участием других стран «Си-Бриз-2008», проводимых в рамках международной программы «Партнерство во имя мира». Как сообщил начальник объединенного пресс-центра учений, главной задачей «Си-Бриз» станет отработка планирования и проведения по стандартам НАТО миротворческих операций по эвакуации некомбатантов.
Согласно обнародованному пресс-центром регламенту учения будут проходить в Одесской области (полигон «Чабанка»), Николаевской области (полигон «Широкий Лан») и на территории АР Крым и включать четыре этапа. Помимо подразделений ВС и ВМФ Украины и США в маневрах примут участие военнослужащие из многих других стран, в частности Австрии, Великобритании, Грузии, Канады, Латвии, Румынии, Турции, Германии и др. Всего в учениях примут участие около тысячи военнослужащих.
По сообщениям мировых СМИ, в Одессе и Севастополе отмечаются отдельные «антинатовские» акции протеста, организованные преимущественно социалистами и некоторыми общественными молодежными организациями города и области и проходящие под лозунгами «НАТО гоу хоум», «НАТО нам не НАДО» и многими другими. О каких-либо столкновениях между митингующими и силами правопорядка, равно как и о реакции официальных властей, не сообщается. В то же время Одесский окружной административный суд запретил любые публичные акции возле мест проведения международных военных учений. Участники маневров проводящихся акциях в известность поставлены не были и, по данным СМИ, с протестующими ни в какой форме не контактировали.
В ходе второго этапа «Си-Бриз-2008», который продлится с 15 по 21 июля, будет проходить базовая подготовка участвующих в маневрах боевых кораблей, а также береговая и авиационная часть учений («Чабанкаполигоне «Чабанка», расположенном в 25 километрах от Одессы, состоится торжественный смотр войск, демонстрация сухопутной и десантируемой боевой техники и оружия стран-участниц и показательные выступления подразделений аэромобильных войск, частей морской пехоты, аварийно-спасательных и инженерных групп. Военно-морские силы в сухопутной части учений будут представлены сводным украино-американским батальоном морской пехоты.
Непосредственно «активная» фаза учебы — проведение миротворческой и гуманитарной операции с участием боевых кораблей и морской авиации — начнется во время третьего этапа и продлится до 25 июля…

ШИФРОГРАММА № 112/03 
Совершенно секретно 
в объединенный штаб ВКФ Земного сектора 
17.07.2298, 04.23 по единому времени 
Настоящим сообщаю, что в 03.12 е.в. Земная военно-космическая орбитальная база «Заслон-1» была атакована неожиданно вышедшим из гиперпространства крупным соединением боевых кораблей противника, насчитывающим не менее ста вымпелов. После перестроения в боевой ордер атака велась как из базовой плоскости системы, так и с других тактических направлений. Учитывая значительное количество тяжелых мониторов прорыва орбитальной обороны типа «Взломщик» и «Разрушитель» в боевых порядках противника, а также больших десантных кораблей во втором эшелоне, целью нападения, вероятно, было максимально возможное снижение космической обороноспособности Земли с последующим проведением масштабной десантной операции. В результате боевых действий орбитальной базы до подхода основных сил Первой ударной группировки ВКФ было уничтожено 38 вражеских кораблей и серьезно повреждено не менее 23. В ходе боестолкновения базой полностью потеряны четыре орбитальные крепости и восемь стационарных платформ огневой поддержки, еще пять получили значительные повреждения. Таким образом, в данный момент «Заслон-1» не может в полной мере выполнять задачи по защите планеты и околоземного пространства. Считаю необходимым привести в полную боеготовность низкоорбитальную ОБ «Заслон-2» и реактивировать резервную спутниковую сеть «Трал-М». Подробная информация о потерях среди личного состава будет доступна в течение самого ближайшего времени. От боя с подошедшей эскадрой противник уклонился, произведя экстренную амбаркацию в гиперпространство.
Особое примечание: в ходе боестолкновения противник нарушил «Конвенцию о неприменении маршевых С-двигателей в опасной близости от населенных планет». Один из поврежденных нашим огнем фрегатов класса Н1242 «Скорпион», находясь в мертвой зоне оружейных комплексов, возникшей в результате уничтожения орбитальных крепостей в секторах с А4 и по С9, попал в гравитационное поле Земли и начал обвальное схождение с высокой орбиты. Избегая вхождения в плотные слои атмосферы, корабль активировал главный привод, погрузившись в стартовую воронку гиперполя, вершиной направленную в сторону планеты. Ориентировочная точка контакта с поверхностью — 46е35'37.83"С — 30е58'13.51"В, высота (глубина) контакта неизвестна. На данный момент я не владею какой-либо информацией относительно возможных нарушений локального пространственно-временного континуума Земли, однако считаю необходимым провести силами научного отдела Флота дополнительное изучение последствий данного маневра.
Командир ВКОБ Земли «Заслон-1», 
капитан первого ранга Крамарчук В.В. 

Часть первая
ТЯЖЕЛО В УЧЕНИИ…

Глава 1

пос. Гвардейское, полигон ВС Украины «Чабанка», 17 июля 2008 года 

С самого утра подполковник Крамарчук пребывал в самом что ни на есть отвратительном состоянии духа. И было отчего. Причем этих самых «отчего» насчитывалось как минимум два. Начавший служить еще при Союзе и прошедший за долгие годы суровую армейскую школу, подпол Крамарчук больше всего на свете ненавидел показуху и прочее выпрыгивание из штанов накануне какого-либо торжественного события. А уж если оное событие еще и с международным участием да под контролем представителя Президента — тогда все, сливай воду, туши свет. Какая там свежеокрашенная трава и приклеенные листья? О чем вы говорите? Нет, все намного хуже. Или даже так: НАМНОГО хуже! Потому что во времена правления «клятых коммунистов» хоть и занимались очковтирательством, так зато армия была как армия. И средств из народного, как тогда говорили, бюджета на нее не жалели. Да и боевая техника была именно боевой… Тьфу, даже и говорить не хочется! Вот взять ту же «Чабанку» — танковый нейших в округе, недаром расположенный невдалеке поселок Гвардейское назывался. Да и сам округ — ну, кто сейчас помнит, что ОдВО в те времена по численности и количеству боевой техники практически равнялся всему западногерманскому Бундесверу? Вместе взятому? А сейчас? Эх, ладно, к чему душу рвать… Крамарчук тяжело вздохнул и двинулся дальше вдоль ряда застеленных брезентом столов с разложенными на них образцами стрелкового оружия, проверяя готовность личного состава к визиту золотопогонных гостей из штаба Южного оперативного командования и руководства «Си-Бриза».
Вроде все в порядке: и наши солдатики свои стреляющие железяки разложили, и заморско-европейские гости тоже. Поясняющие таблички, схемы, образцы боеприпасов, навесное снаряжение, всякие там коллиматорные и оптические прицелы, целеуказатели, тактические фонари, приборы бесшумной и беспламенной стрельбы. На расстеленном прямо на земле брезенте — крупнокалиберные пулеметы, обычные и дальнобойные снайперские винтовки, РПГ, зенитно-ракетные комплексы последнего поколения, реактивные огнеметы. Чуть поодаль — образцы техники. Пару наших танков, правда, не новых харьковских «Оплотов», которых в округе отродясь не бывало и, судя по всему, никогда и не будет, а обычных модернизированных «Т-64БМ» «Булат», бронетранспортер — стандартная «восьмидесятка», БМП и БМД. Рядом застыл здоровенный, похожий на угловатый бронированный амбар на гусеницах американский плавающий «LVTP-7» и обязательный, словно привокзальный «Макдоналдс», «Хаммер» с задранным над крышей стволом крупнокалиберного пулемета. Больше никакой техники «союзники» не демонстрировали — не то поленились доставлять на берег, не то просто за неимением таковой у морпехов.
Крамарчук перевел взгляд дальше, туда, где у края тренировочного поля под деревьями были разбиты палатки личного состава, полевая столовая и лазарет. Там же стояли в ряд кунги с развернутыми в рабочее положение антеннами радио- и тропосферной связи, КШМ и радиолокационная станция разведки воздушных и баллистических целей, непонятно что вообще здесь делающая, — «хранители неба» из состава сил фронтовой ПВО в маневрах не участвовали и не развертывались.
«Союзники» своего палаточного лагеря вовсе не разбивали, положившись на принимающую сторону, которая загодя привела в человеческое состояние полузаброшенную с середины девяностых офицерскую гостиницу и пару казарм военного городка. Где родное Минобороны взяло деньги на ремонт, стеклопакеты, новую сантехнику и прочую лабуду вроде евророзеток, светильников и сборной мебели и куда это все уйдет после завершения учений, подполковник не знал и знать не хотел. Главным сейчас было перед бывшим вероятным противником не опозориться, ну а остальное? Да и хрен с ним, с тем остальным, впервой, что ли? Прорвемся… «Си-Бриз» — как ни крути, не какие-нибудь там общевойсковые учения «Север» семьдесят шестого года, в которых Крамарчук поучаствовал еще совсем желторотым лейтехой, и уж тем более не европейского уровня «Днепр», поставивший на уши весь Североатлантический союз девятью годами раньше. Масштаб, знаете ли, не тот.
Людей на поле почти не было, только пара американских морпехов, занимающихся обустройством части экспозиции, да молоденькая столичная журналистка. Своих солдатиков Крамарчук отправил «в расположение», строго-настрого наказав из палаток даже носа не высовывать, ибо знал, что может натворить ничем не занятый солдат, а озадачивать пацанов было уже просто нечем — до прибытия заморских гостей и командования округа оставалось меньше двух часов, и вся текучка была благополучно завершена. Потому он и загнал их в палатки «приводить в порядок внешний вид и прочую личную гигиену». И по караульному из числа особо надежных старослужащих у входов поставил, с классическим го не выпускать — дембелям лишние проблемы ни к чему, не подведут. А для пущей «сурьезности» еще и по автомату выдал, без патронов, разумеется, — еще чего не хватало! Все выписанные на проведение учебных стрельб боеприпасы он накануне самолично принял и запер в кашаэмке, так сказать, «во избежание». Поскольку ученый, ибо всякое в жизни бывало. А больше вроде опасаться и нечего: алкоголя срочники здесь нигде не достанут, проверено (да и не решатся после вчерашнего разговора), а курить? Ну, курить-то, конечно, будут, но уж лучше пусть внутри втихаря дымят, авось не спалят ничего, чем по территории разбредутся или по кустам прятаться станут.
Вымученно улыбнувшись здоровенному темнокожему морпеху с капральскими лычками на рукаве, с интересом рассматривающему стенд с украинским оружием, подполковник сделал еще шаг и неожиданно даже для самого себя вдруг подумал:
«Как же мне все это надоело! Нет, правильно меня Галка пилит, пора на гражданку, пора! Все, закончатся маневры — сразу подам рапорт. Хватит, и так выслуга на пять лет больше срока. Сил уже нет на весь этот фарс смотреть. Квартира есть, еще в Советской Армии заработал, пенсия тоже. Чего еще тянуть, чего ждать? Права Галка — хватит. Вытерпеть до конца месяца, браво отчитаться — и…»
Что именно изменилось в следующий миг, подполковник некогда советской, а ныне украинской армии Юрий Крамарчук так и не понял. Это было словно мгновенная смена кадра в кинофильме: вот только что он еще шел вдоль столов с оружием — и вдруг оказался лежащим на вытоптанной солдатскими берцами пыльной земле. Впрочем… нет, именно что невытоптанной  Конечно, пожухлая от июльского зноя трава была здорово примята, но это была именно трава! Трава, которой еще несколько секунд назад здесь не было! Вообще не было  Юрий приподнялся на локтях, собираясь встать и оглядеться, — и замер, остановленный властным, хоть и с легким оттенком паники криком:
— Лежать! Лежать, не вставать, стрелять буду! И ты тож на землю давай!
За спиной непривычно длинно клацнул затвор, явно не автоматный:
— Лежать, я сказал! Тревога!!! На землю, говорю, стрелять буду! Сто-ой!!! Стой, падла!!! Ах ты…
И тут же над головой оглушительно и зловеще ударил одиночный винтовочный выстрел. И вслед за уже знакомым клацаньем — второй. Дымящаяся гильза с характерной закраиной, такая привычно-знакомая еще по «срочке», где будущий подполковник был вторым номером расчета ПКМ, шлепнулась, сверкая желтым латунным бочком, в траву перед его лицом. И Крамарчук неожиданно вспомнил, что изначально подобные патроны использовались в винтовке системы Мосина. На вторую гильзу, по иронии судьбы стукнувшую его по затылку и ожегшую неприкрытую шею, он уже не обратил внимания…

с. Чабанка, военный городок береговой батареи БС-412, 17 июля 1940 года 

Первое, о чем подумал в ЭТОТ момент часовой Бараков, — так это о том, что товарищ политкомиссар был прав, предупреждая о возможных происках противника в ближайшие несколько месяцев. Да и как иначе, ведь охранять приходится одну из самых мощных и современных батарей оборонного пояса города, 412-ю! Еще и месяца не прошло, как наши доблестные войска вернули свободу братским народам Бессарабии и Буковины, поставив на место зарвавшихся румынских империалистов, и вот, пожалуйста! Все, как и предупреждали на политзанятиях, требуя усилить пролетарскую бдительность и быть готовыми к любым провокациям и диверсиям. Правда, откуда именно появились на круглосуточно охраняемой территории воинской части эти самые диверсанты, еще и в таком количестве да с невиданной техникой, Бараков даже и представить себе не мог, но ведь появились же? С неба — не с неба, но вот именно что свалились. Шел он себе по маршруту, где каждый камешек, каждая ямка и дождевая вымоина знакома, насчет увольнительной воскресной, товарищем лейтенантом обещанной, размышлял — и тут вдруг ОНО и случилось. Вроде вот сморгнул только — и все разом изменилось, да так быстро, что аж голова закружилась, и комок к горлу подскочил, противный такой комок, тошнотный. Впрочем, случилось и случилось, не его это дело, мало ли на какие гадости эти империалисты способны? Может, массовый гипноз какой — им про подобное товарищ военврач давеча в ленинской комнате рассказывал, или еще что, отравляющий газ, например. Пусть командование с товарищами особистами разбирается, он-то свое дело сделал. Проявил, так сказать, ту самую пролетарскую бдительность.
Рядом с ним аж два диверсанта оказалось: один пожилой, в диковинной форме да с явно старорежимными погонами, увенчанными двумя большими звездами, — интересно, что за звание такое? — и второй молодой, темнокожий, в такой же смешной пятнистой форме, но без погон. Негр, стало быть, из угнетаемого американского рабочего класса. Старый-то, как все произошло, на землю хлопнулся, да так и остался лежать, а молодой на ногах устоял, пошатнулся только. Окрик услышал, обернулся, дернулся было в его сторону, но на винтовку наставленную зло зыркнул — и ну бежать. Вот тебе и угнетаемый класс! Никакой, понимаешь, пролетарской солидарности. Нет, Бараков-то все по Уставу сделал, не придерешься. И «Стой» прокричал и что стрелять станет, предупредил, и в воздух, значит, пальнул. Ну а затем уж на поражение, в корпус, как учили. Попал, конечно, с десяти метров разве промажешь? Тот только руками взмахнул да и завалился. А у казарм уже и тревога завыла, на его выстрелы, стало быть. А спустя минуту-другую — и у батарейцев тоже.
— Слышь, боец, — внезапно охрипшим голосом спросил Крамарчук, не поднимая головы, — сесть-то можно?
— Лежать! — привычно рявкнули из-за спины. — После трибунала насидишься, ежели к стенке не прислонят!
— Да спина болит мордой вниз лежать, я уже вроде не мальчик. Разреши, сяду, а? Если что, выстрелить-то всегда успеешь. Ну, хочешь, руки за голову заложу?
За спиной раздалось сосредоточенное сопение — невидимый «боец» размышлял:
— Ну, ладно, хрен с тобой, садись уж, вражина. Только не дури, а то правда стрельну. Одного уж положил.
— Это негра, что ль? — догадался подполковник, кряхтя, принимая сидячее положение. Отдышавшись, он подобрал слетевшее с головы кепи, стряхнул о колено пыль и обмахнул мокрое от пота лицо. — Ну, ты силен, брат…
— Румынский пан тебе брат! — буркнули из-за спины. — Поговори у меня, диверсант буев! Сидишь — сиди, коль разрешили, а трепаться приказу не было. Вот счас сдам тебя, глядишь, перед строем отметят, увольнительную вне очереди дадут, так хоть в город съезжу! — Судя по внезапно разговорившемуся с «вражиной» часовому, у парня начался отходняк после короткого боя — вряд ли раньше ему приходилось стрелять в живого человека. Немало повидавшему на своем веку Крамарчуку подобное было знакомо, увы, не понаслышке.
— Ладно, город — вещь хорошая… — согласно кивнул Крамарчук, с жадным интересом осматривая в мгновение ока изменившуюся местность. Столы, вдоль которых он только что шел, почти все оказались перевернутыми, оружие рассыпалось по земле. Под одним из устоявших на месте столов пряталась перепуганная журналистка — подполковник видел ее загорелую ногу в нелепой в данной ситуации босоножке на высоком каблучке. Техника, правда, стояла на своих местах, разве что «Хаммер» перевернулся набок, но вот окаймляющие тренировочное поле деревья… Деревья оказались совсем не там, где были еще несколько минут назад.
Самым диким ему показалась покрывшая почти всю крону развесистой акации палатка, обычная армейская УСБ-56, вознесенная ныне на высоту почти двадцати метров. Впрочем, остальные выглядели не лучше и если и не висели на кронах деревьев, то как минимум завалились набок бесформенными грудами пропитанной водоупорным составом парусины, около которых бестолково топтались группки облаченных в привычный камуфляж бойцов… его бойцов! Сейчас подполковник был готов поверить во что угодно и согласиться с чем угодно, но одно он знал совершенно точно: этих акаций здесь только что не было! Вернее, деревья были, но другие и не здесь, а десятком метров дальше… Ощутив, что голова начинает идти кругом, Крамарчук рискнул обернуться, рассмотрев, наконец, своего конвоира. Выгоревшая гимнастерка без погон, белеющий подворотничком расстегнутый ворот, пилотка со звездочкой, кожаный ремень с подсумками и флягой в брезентовом чехле, широкий ремень противогазной сумки через плечо, трехлинейка в руках — не карабин образца 44-го, а именно классическая «мосинка» с примкнутым граненым штыком.
К своему ужасу, Юрий неожиданно понял, что именно чего-то подобного он и ожидал. Не верил,  до последней секунды не верил , но, как ни дико это звучит, ожидал.  Отчего? Наверное, виной тому был сын, пару лет назад увлекшийся альтернативной историей и просаживавший на весьма недешевые по нынешним временам книги всю свою повышенную стипендию. Поначалу подполковник было бурчал, но затем решил самостоятельно выяснить, что же такого интересного тот В них находит. Прочитав штук пять, Крамарчук понял две вещи: несмотря на то что содержание ему, в общем-то, не понравилось, некое рациональное зерно в них определенно было. И второе — пусть уж лучше читает, наивно веря в возможность что-либо изменить в прошлом (интересно, а двадцатилетнему парню-то чем нынешняя история не по душе? Другой-то он и не знает, веком не вышел), нежели сутками режется в сетевые игрушки или зависает в ночных клубах. На которые, между прочим, нужны деньги, и немалые, не чета тем, что отпрыск тратит на свою любимую альтернативку.
И поэтому подполковник, судорожно сглотнув, задал тот самый вопрос, который, наверное, задал бы в подобной ситуации любой другой здравомыслящий человек, хоть раз в жизни открывший написанную в жанре альтернативной истории книгу:
— Боец, какой сейчас… год?
— Я те поговорю… — начал было тот, но осекся, ошарашенно глядя на Крамарчука: — Че?!
— Год сейчас какой, спрашиваю? — более-менее овладел собой Юрий.
Красноармеец на всякий случай перехватил поудобнее винтовку, не то готовясь к стрельбе, не то собираясь угостить сумасшедшего диверсанта прикладом:
— Ну, это, сороковой, и че? И вообще, а ну заткни пасть, румынская морда! Отвернулся! Быстро! А то я счас как тя…
— Да какой я тебе румын?! — едва ли не против воли буркнул Крамарчук, тем не менее послушно отворачиваясь — пересчитывать собственные ребра о мосинский приклад как-то не хотелось. — Свой я. Советский… ну, почти советский…
— Отставить разговоры. — От сквозящего в голосе металла подполковнику ощутимо поплохело. Хрен его знает, почему, но поплохело. Впрочем, в этот раз оборачиваться он не стал.
— Молодец, Бараков, хвалю. Матерого диверсанта взял. Иди вон там еще глянь, за автомобилем, а этого я сам отконвоирую. Да, и дамочка тут под столом сидит, вытащи — и ко мне. Только оружие у нее проверь.
— Слушаюсь, таш сержант государственной безопасности, — на едином дыхании выпалил тот, торопливо затопав сапогами куда-то в сторону.
— Ну, вставай, что ли? Пошли? — Затылок щекотнул неприятный, но вполне угадываемый стальной холодок. — Счас всех ваших соберут, и поговорим…
— Да я… — Юрий попытался обернуться… Лучше б он этого не делал. Холодок в затылке на мгновение исчез, и тут же в голове разорвался, сверкнув перед глазами роскошным огненным всполохом, фугасный заряд от удара рукояткой.
— Встать, сука! Встать! Пошел вперед! Голову нах проломлю! Встал, не оглядываться, бегом пошел! Бегом! Вон туда!.. Бараков, ну что там? Справился? Давай ее сюда. Ух, кака краля. А ну, вперед, за этим вон следом. Бегом! Что?! Значит, снимай каблуки и босичком, не зима вроде. Пошли бегом, красавцы, бего-ом.
С трудом сдерживая перемешанную с накатывающей тошнотой и слабостью ярость — впрочем, удар был профессиональный, не до серьезного сотрясения, а так, чтобы немного вразумить, — Крамарчук поднялся на ноги и, пошатываясь, затрусил в указанном направлении. Журналистка — других «краль» он вроде бы не заметил, — повизгивая, трусила следом. За спиной раздавались скраденные расстоянием крики и одиночные выстрелы. Затем грохотнула короткая очередь, явно из «калаша», и еще одна — похоже, местные схлестнулись с охраной КШМ, поскольку боеприпасы были только у двух дембелей, выставленных подполковником на пост сегодняшним утром. Крамарчук понимал, что это наверняка гибнут его подчиненные. Классические «дважды два» он для себя уже сложил и, несмотря на гудящую от удара пистолетной рукояткой голову, примерно представлял, что произошло.
К своему ужасу, представлял… 

* * *

Вообще-то старшина Серега Маклаков уже был полновесным дембелем и еще в мае должен был трястись в самом желанном для всех срочников поезде в направлении родной Ясиноватой. Но тут случились эти трижды долбанные маневры, и командование решило несколько иначе. Нет, их, конечно, ни к чему не принуждали, просто очень настойчиво просили , тем более что соответствующий приказ, как выяснилось, уже был готов и еще в апреле подписан министром обороны. Командование стояло на ушах, отменить «Си-Бриз» мог теперь разве что лично Президент или Верховная Рада, а значит, нужны были люди, сполна вкусившие армейской романтики и, главное, способные держать в узде многочисленный молодняк. В принципе Маклаков особо и не спорил, понимая, что в родном шахтерском городке ему ловить особо нечего, а здесь он, как ни крути, фигура.  Еще бы, отличник боевой и политической, разрядник, к Крамарчуку чуть ли не с ноги дверь открывает… ну, утрируя, конечно, Юрий Анатольич мужик крутой, за подобные шутки может и наказать. Причем не обязательно нарядами вне очереди, а по-свойски, то есть по морде.
Короче, маневры маневрами, но оказался сегодня дембель Серега Маклаков на боевом посту. В самом что ни на есть прямом смысле: с «АК-74» в руках и на ступеньке кунга особо охраняемой КШМ с боеприпасами. Ну, а «на ступеньке», поскольку у настоящего Дембеля, как известно, всегда болят натруженные праведным трудом ноги, и стоять ему по определению не положено. Стоять молодые или духи должны, а они с Витей — закадычным друганом — земелей из Донецка — только сидеть, а еще лучше лежать. Он тут, Витек, — в кабине. Раз в полчаса менялись, поскольку дерматиновое водительское сиденье все-таки мягче, нежели вышарканные сапогами стальные ступени.
Правда, с выданным боекомплектом подпол что-то перемудрил, выдав на два ствола всего три снаряженных магазина — два в подсумке, третий в автомате Впрочем, на 105-ю статью Устава гарнизонной и караульной службы дембелям было глубоко наплевать, а поскольку старослужащему ходить (ну, или, допустим, сидеть в кабине) с пустым автоматом явно западло, БК был втихаря поделен.
Но куда больше, нежели важность момента и доверие командования, суровые души дедов грел факт обладаниями двумя свежестираными стограммовыми флаконами «Сепгола». Девяносто шестой спиртяшки, если не умничать и на наклейку бутылочки не глядеть. Набег на палатку медслужбы провели ночью и по всем правилам разведческой науки, а почему взяли так мало? Так исключительно из чувства здравого смысла, то есть чтоб не нарываться. Вечно слегка поддатый майор с «тещей и бокалом» в петлицах в жизни не заметит пропажу двух бутылочек спирта, а им на вечер хватит. Сменятся, да и отметят начало маневров. При правильном разведении, — считай, по двести пятьдесят примут. Нормально? Вполне. И не упьются, и выхлопа особого не будет, и на душе хорошо станет, тепло и уютно. Словно в плацкарте того самого дембельского поезда, где все проводницы, как известно, прелестны и безотказны, словно… подобрать подходящее определение «прелестности и безотказности» проводниц Серега не успел, грубо вырванный из счастливой реальности последних дней службы.
Ступенька под задом ощутимо дрогнула, сбрасывая замечтавшегося дембеля вниз. Автомат вырвался из рук и шлепнулся, лязгнув, в траву. Распластавшийся на земле Серега коротко, но весьма эмоционально выматерился и быстро поднялся на ноги, подтянув за ремень «калаш». Хоть бы молодняк ничего не заметил, вот позору-то будет — заслуженный дедушка задремал да едва нос об землю не расквасил! А уж если Крамарчук прознает… ох, да ну его на фиг! Из кабины, скрипнув водительской дверцей выглянул заспанный Родионов:
— Серег, ты че? Чего машину трясешь, дедушке спать мешаешь? — Витек спрыгнул на землю и сладко потянулся, поддернув на плече автоматный ремень. — Перекурим, что ль?
Дембель неспешно вытащил сигареты, протянул пачку Другу:
— А че это молодняк разбегался? — Он кивнул куда-то за спину Маклакова. Внезапно его глаза заметно округлились: — Охренеть! Глянь, эти уроды палатки завалили! Все до единой! Во прикол! Ну, все, Крамар их уроет! Пипец молодым, теперь до самого дембеля будут ротный нужник чистить!
Серега непонимающе оглянулся и застыл, пораженный невиданным зрелищем: установленные позавчера палатки все до единой были повалены, а некоторые и вовсе висели на ветвях деревьев. Деревьев, которые еще несколькими минутами раньше стояли куда дальше от кромки тренировочного поля! Будучи просто не в состоянии осознать увиденное, он автоматически затянулся, тут же выронив сигарету в ответ на раздавшийся откуда-то сбоку срывающийся на фальцет крик:
— Бросай оружие, стрелять буду!
Два года срочной даром все-таки не прошли, и оба дембеля отлично знали, что бросать оружие и уж тем более стрелять в подобной ситуации должен как раз кричащий, поскольку «часовой есть лицо неприкосновенное», а часовыми сейчас являлись именно они. Коротко переглянувшись, бойцы раздались в стороны, падая в положение для стрельбы с колена: Серега слева, окончательно проснувшийся Витек — чуть правее. Коротко щелкнули, опускаясь вниз, планки предохранителей, лязгнули затворные рамы, досылая в казенники первый патрон. И только произведя эти заученные до автоматизма действия, парни разглядели кричащего — Щуплого паренька с непомерно длинной винтовкой в руках. Направленной, между прочим, не куда-нибудь, а в сторону обоих «неприкосновенных лиц»!
— Бросай оружие, говорю! — Паренек клацнул затвором, и Маклаков неожиданно узнал оружие. Ну, конечно, винтовка системы Мосина, им такую в музее ОдВО на Пироговской улице показывали, даже в руках подержать и затвор подергать разрешили. Он тогда еще сильно удивился, что в привычном ПКМе и «драгуновской» снайперке тот же патрон используется. А в том, что это именно боевое оружие, а не какой-нибудь новомодный массогабаритный макет1, он отчего-то вовсе не сомневался.
— Это ты бросай! — заорал в ответ Сергей, вдруг осознав, что очень даже может быть, сейчас ему придется впервые в жизни выстрелить не в ростовую мишень на полигоне, куда их возили аж целых семь раз, а в живого человека, в своего сверстника. — Бросай, стреляю на поражение!
Парнишка ничего не ответил, лишь поудобнее перехватил увенчанную узким граненым штыком винтовку и зачем-то расставил пошире ноги. Вот же положение, ну не станешь же первым стрелять, ведь это уже по-настоящему , это насмерть! В живого ! Вот он стоит, а вот…
— Серый, — донесся до Маклакова едва слышный голос товарища, — че делать будем? Откуда он тут? Че вообще за хрень происходит, а?
— Молчать! — Со слухом у парнишки, похоже, проблем не было. — Казал же, бросайте оружие, стрельну!
— Слышь, братишка, ты это… — Старшина не договорил. Откуда-то из-за спины, со стороны тренировочного поля, вдруг донесся раскатистый выстрел. И же тут грохнула — ух ты, громко-то как! — трехлинейка в руках парня. Не прицельно и не именно в них, — скорее просто палец на спуске инстинктивно дернулся. Пуля сочно шлепнула высоко над головой в борт кунга без труда пробив тонкий алюминиевый лист, но обоим патрульным этого хватило сполна. Нервы-то не железные! Первым выжал спуск Родионов, долей секунды спустя к нему присоединился и Маклаков, и две короткие очереди отбросили изломанное тело паренька назад.
— Б…дь! — прокомментировал Сергей, инстинктивно пригибаясь, — еще одна, непонятно откуда прилетевшая пуля ударила в борт над головой и, оставив продолговатую вмятину, с противным визгом ушла рикошетом в сторону.
— Сзади! — уловив, откуда стреляли, коротко рявкнул Родионов, разворачиваясь и выпуская длинную очередь. Маклаков плюхнулся на землю, перекатился под автомобиль и, не задерживаясь, прополз еще немного вперед, выглянув между задних колес «Урала».
Нападавших (или атакующих?) — с первыми же выстрелами заученные некогда строки Устава напрочь вылетели из головы — оказалось трое: двое с винтовками и один с пистолетом и в фуражке, видно, офицер. И отчего-то именно этот последний, державшийся чуть позади, показался Сергею наиболее опасным. Высунув между колесами ствол «калаша», Маклаков поудобнее перехватил пластиковое цевье и выцелил бегущего. О том, что сейчас он во второй раз в жизни выстрелит в живого человека, уже не думалось, равно как и о том, что вообще происходит. Прав был ротный — чем хорош Устав, так это тем, что позволяет не думать тогда, когда надо действовать. На них напали, и они обязаны оказать противнику огневое сопротивление. Все. С этой мыслью старшина выбрал слабину и потянул спуск.
Автомат привычно толкнулся в плечо, и бегущего отбросило назад. Не отпуская спускового крючка — подсознательно он помнил, что так стрелять нельзя, что это неправильно, что сбивает прицел, перегревает и изнашивает ствол и нерационально расходует боеприпасы, но палец будто бы вдруг окостенел, — он повел стволом из стороны в сторону, пересекая свинцовой строчкой еще две жизни. Грохот выстрелов привычно оглушил, и где-то глубоко мелькнула шальная мысль, что все это происходит не с ним. Да-да, точно, конечно же, не с ним! А если даже и с ним, то на самом деле  он сейчас лежит на стрельбище, на расстеленном брезенте, а позади стоит с планшетом принимающий стрельбы офицер. И впереди вовсе не люди из плоти и крови, а покрытые пробоинами бездушные фанерные мишени, безропотно падающие под ударами его пуль…
В этот момент боек щелкнул вхолостую. «Семьдесят четвертый» израсходовал первый из выданных Крамарчуком — а кто это, кстати: кто-то из прошлой, уже такой далекой и нереальной жизни, да? — магазинов. Старшина автоматически отстегнул опустевший рожок, отбросил в сторону, нащупал на боку подсумок и перезарядил оружие, вскользь припомнив, что третий магазин он отдал Родионову. За спиной грохотнула очередь Витькиного автомата, грохотнула — и осеклась, завершившись коротким стоном, шорохом падающего тела и каким-то непонятным бульканьем.
Перевернувшись на бок, Маклаков обернулся. Земляк лежал, обеими руками зажимая простреленную шею, алая пузырящаяся кровь выплескивалась сильными толчками между его пальцев. Согнутые в коленях ноги яростно скребли каблуками берцев по траве, но с каждой секундой все слабее и слабее. Серега не был особо искушен в военно-полевой медицине, но отчего-то сразу понял, что тот уже не жилец — пуля, видимо, пробила не только горло, но и сонную артерию.
Извернувшись ужом, он прополз обратно под задним мостом и подтянул к себе автомат товарища. Отстегнув магазин, на ощупь определил, что тот пуст: перед смертью Витька все-таки успел расстрелять последние в жизни тридцать патронов. Что-то металлически щелкнуло несущую раму, визгнув куда-то в сторону, со смачным шлепком ударило в шину. Третьей пули — уже его собственной — Маклаков не услышал. Просто тяжелый удар в грудь, будто кирзовым сапогом со всей дури въехали. И разрывающая внутренности боль, только отчего-то вовсе не в груди, а в спине… «А, ну да — вяло подумалось старшине, — на выходе пуля всегда наносит большие повреждения, оттого и боль». Мысли стали вязкими и какими-то вовсе не важными. Входное отверстие, выходное… имеет ли это хоть какое-то значение? А Крамарчук, хоть и нормальный мужик, все же порядочный гад! Не мог эти свои дурацкие патроны — гранаты — взрывчатку в другое место спрятать? Да уж, постояли они с Витьком на посту в последний раз, называется, хорошо постояли!..
И это было последней мыслью так и не дождавшегося своего счастливого дембельского поезда старшины Сергея Маклакова.

Глава 2

с. Чабанка, военный городок береговой батареи БС-412, 17 июля 1940 года 

Что именно произошло, сержант корпуса морской пехоты шестого флота США Джимми Джойс так и не понял. Еще мгновение назад он стоял, оперившись плечом о борт «Хаммера», и вдруг какая-то неведомая сила властно отшвырнула его в сторону. Когда он, тряся гудящей головой, поднялся на ноги и проморгался от запорошившей глаза пыли, джип уже лежал на боку, беспомощно уткнувшись в землю стволом сорвавшегося со станка крупнокалиберного «браунинга».
Как именно все это произошло, он не видел — зато хорошо видел, как погиб капрал Корнэйл. Беднягу застрелил в спину какой-то сбрендивший задохлик в странной мешковатой форме и с не менее странной винтовкой в руках. Но каким бы странным ни выглядело это оружие, оно стреляло, и стреляло неплохо Джимми видел — и, наверное, уже никогда не забудет! — как на груди бегущего капрала вспух, лопнув кровавым облачком, бутон выходного отверстия: пуля насквозь пробила грудную клетку. Корнэйл взмахнул руками и упал ничком в нескольких метрах от Джойса, нелепо выбросив вперед левую руку и широко раскидав ноги в высоких десантных берцах.
Несколько секунд укрывающийся за перевернутым джипом сержант тупо смотрел на сверкающие на солнце часы, особенно заметные на темной коже афроамериканца, затем, опомнившись, задом вполз в тень перевернутой кабины. Позиция оказалась довольно выгодной. Невидимый со стороны — по крайней мере пока, — он мог наблюдать за происходящим, а происходило следующее: застреливший капрала молоденький парнишка, который, похоже, даже не догадывался о существовании тренажерных залов, направил свое оружие на лежащего на земле человека в камуфляже и что-то ему прокричал. Последнего Джимми сегодня утром уже видел — он был тут кем-то вроде старшего офицера, проверял готовность оружейных стендов к началу смотра. Затем подбежал незнакомый офицер в смешной приплюснутой фуражке и с пистолетом в руке и увел пленного и прячущуюся под столом смазливую корреспондентку, на которую сержант, по правде говоря, уже успел положить глаз. Парень же, выслушав отданный ему приказ, козырнул и побежал в сторону Джойса. Что же делать? Напасть? Без оружия и, самое главное, без бронежилета? Бред! Конечно, у него на поясе висит стандартный штык-нож от «М-16», и он, используя фактор неожиданности, наверняка сумеет тихо снять этого парня с винтовкой, но дальше? В нескольких метрах валяется упавшее с перевернутых столов оружие и образцы боеприпасов, но пока он доберется до них, пока успеет зарядить, его просто расстреляют в упор. Нет, нужно незаметно доползти до транспортера, тем более что минут рядовой Брайан, третий из их оставленной на берегу команды.
И все-таки, что же это было? Что за неведомая сила с легкостью перевернула четырехтонный джип, повалила столы и швырнула на землю трясение? Смерч? Ох, дерьмо, да какая сейчас разница?! Сейчас ему нужно добраться до транспортера и связаться с командованием, сообщив ему о проблемах с туземцами.  И заодно найти этого придурка Брайана, пока он не сотворил какой-нибудь глупости: фермерского сына из солнечного Арканзаса Джойс недолюбливал еще со времен учебки. Мозгов не густо, зато мышечной массы и дурной решимости — через край, еще напортачит чего, американский герой.
Кстати, в «LVTP» полный штатный боекомплект плюс личное оружие экипажа, а если запереться внутри, заблокировав люки и десантную аппарель, то никакие доходяги с древними винтовками не страшны! «М2НВ» пятидесятого калибра и сорокамиллиметровый «Марк-18» разнесут в пыль половину этого сраного полигона!
Джимми вытащил штык и, зажав свое единственное оружие в потной ладони, развернулся и на четвереньках пополз вдоль лежащего на боку джипа, собираясь обогнуть его сзади, оказавшись со стороны кормы плавающего транспортера, аппарель которого, насколько он помнил, была опущена. Пару секунд спустя он уже протопал по ребристой поверхности пандуса, скрывшись в спасительной полутьме десантного отделения, где нос к носу столкнулся с перепуганным мало ч то понимающим Брайаном. Ничего не объясняя, Джойс выхватил из захватов «М-16АЗ», вторую бросил товарищу, дрожащей рукой вставил магазин, ударом ладони загоняя его до щелчка. Передернул затвор и только после этого почувствовал себя более-менее спокойно. Вот теперь пусть только подойдут, древняя винтовка — это вам не штурмовая «М-16»!
— Дерьмо! — сдавленно вскрикнул он, разворачиваясь в сторону кормы, где в ярко освещенном утренним солнцем проеме десантной рампы уже появилась фигурка вражеского солдата, удивленно заглядывающего внутрь. Оттолкнув в сторону застывшего с незаряженной винтовкой в руках Брайана, Джимми вскинул оружие и выстрелил. В это короткое движение он словно вложил всю свою злость за недавний страх и неуверенность, за убитого Корнэйла, за разбитый джип… Грохотнула недлинная очередь, стреляные гильзы зазвенели, падая, на пол. Помещение тут же наполнилось привычным кисловатым дымом сгоревшего синтетического пороха.
Переломившись пополам, фигурка исчезла, выпав из очерченной контуром десантного люка перспективы, лишь выпущенная из руки винтовка металлически стукнула по покрытой композитным подбоем аппарели и сползла на землю. Брайан, отвесив челюсть, смотрел на сержанта, его винтовка уткнулась стволом в пол, но парень этого даже не замечал.
— За…зачем ты его убил?! Это же учения?! Ты не имеешь права снаряжать оружие! Лейтенант Коул говорил…
— В задницу Коула, его здесь нет, — зловеще осклабился сержант, которым внезапно овладела странная, граничащая с истерикой веселость, подхлестнутая выброшенным в кровь адреналином. Опустив оружие, он сделал шаг вперед. Как бы оно там ни было, нужно поднять аппарель и заблокировать люки, неизвестно, сколько тут еще этих… с древними винтовками. А затем уж вызвать корабль.
— Это был террорист, он только что убил капрала и угрожал одному из наших союзников. Сейчас мы закроемся в машине и свяжемся с нашими.
Рядовой неожиданно потряс головой, не соглашаясь, и загородил ему дорогу:
— Не закрывай, нужно выйти и посмотреть, что с этим человеком. Мы не воюем на территории дружественного государства. Этот парень не был похож на террориста.
— Заткнись, Барт, — зловеще прошипел сержант, толкая того в грудь. Не ожидавший этого Брайан плюхнулся на десантное сиденье. — Ты не видел того, что видел я… — Вдалеке прогрохотала автоматная очередь, затем еще одна и еще. Насколько Джойс мог судить, стреляли из «Калашникова». В ответ раздалось несколько гулких винтовочных выстрелов.
— Вон, слышишь? Значит, не воюем?
— Но… — Договорить морпех не успел — светлый квадрат так и не закрытого входа пересекла быстрая тень, следом еще одна. Раздался крик, видимо, противник обнаружил убитого. Джойс дернулся было, намереваясь все же дотянуться до рычага и поднять пандус, но в просвет люка неожиданно просунулся винтовочный ствол и грохнул выстрел, показавшийся особенно громким в замкнутом пространстве. Ударившая в борт пуля ушла в сторону, на миг наполнив отсек противным визгом. Оба американца инстинктивно пригнулись, прекрасно понимая, что такое многократный рикошет внутри бронированной коробки транспортера. Снаружи им что-то прокричали, однако бравые адепты «US Marine Corps» уловили лишь вложенные в крик агрессивные эмоции, а вовсе не смысл — русского никто из них не знал. Ну, кроме обязательных «воттка, матрьошка, калашньикофф», разумеется.
Сержант, не целясь, дал в просвет рампы две короткие очереди и обернулся к Брайану:
— Теперь видишь, идиот? Прикрой меня. — Джимми споткнулся взглядом о незаряженную винтовку товарища и, коротко выругавшись, швырнул ему магазин и з укладки. — Заряжай, кретин! Нужно закрыть люк, иначе нам обоим конец! Начинай стрелять, когда я пойду вдоль борта. Затем заведем двигатель и покажем этим ублюдкам, что такое морская пехота Соединенных Штатов!
Брайан, судя по выражению лица, уже изменивший свое мнение о происходящем, привычно снарядил оружие и рванул затворную раму. Вскинул винтовку к плечу, приготовившись открыть огонь. Джойс положил свое оружие на сиденье и напрягся, готовясь к своему, возможно последнему в жизни, рывку. Снаружи снова о чем-то закричали, и знай парни хоть немного русский язык, они перевели б сказанное примерно так:
— Если они закроют эту (изнасилованную) дверь, то мы (секс с твоей матерью) их оттуда (огородное растение, корень которого содержит большое количество эфирных масел) выкурим! По команде открывайте огонь, нужно (заняться с ними сексом) их и захватить танк! Пленных (непереводимый оборот речи, вероятнее всего, также связанный с сексом) не брать.
Но морские пехотинцы русского, как уже говорилось, не знали. И в тот момент, когда сержант бросился в сторону входа, в проеме десантной рампы на миг показались стволы двух винтовок. Предупреждающе заорал, открывая беспорядочный огонь, Брайан, и грохот бьющей очередями «М-16» заглушил два одиночных выстрела противника. Первая пуля чиркнула по потолку и ушла в покрытый нескользящим покрытием пол, вторая пробила грудь Джойса и на излете разбила лампочку дежурного освещения, поранив рядового осколками стекла и пластика и заставив его опустить оружие, испуганно вжимаясь в стену.
Получивший пулю сержант споткнулся, но не упал, по инерции дотянувшись до рычага, и обвис на нем, всем весом опуская вниз. Пандус начал подниматься, однако слишком медленно, непростительно медленно. Прежде чем тяжеленная плита перевалила горизонтальный уровень, в отсек ворвались двое: один с винтовкой, второй с револьвером в руке. Если б у сержанта было время и силы, он разглядел бы отблескивающие эмалью командирские знаки различия на петлицах гимнастерки, полевую сумку через плечо и кожаную кобуру на поясе, но ни того, ни другого у него уже не было.
Оказавшись рядом с раненым, офицер увидел вцепившуюся в рычаг руку и, мгновенно оценив обстановку вернул его в исходное положение, предварительно ударив морпеха рукояткой в висок. Второй нападавший рванулся вперед, но не рассчитал тесноты отсека и зацепился примкнутым к винтовке штыком за стену, даря противнику драгоценные мгновения.
Очухавшийся Брайан выставил перед собой оружие и выжал спуск, сжигая оставшиеся патроны одной длинной очередью, направленной в грудь замешкавшемуся противнику. Судорожно дернувшись несколько раз, тот опрокинулся на спину, так и не выпустив из рук винтовки; офицер же успел отпрянуть в сторону, несколько раз выстрелив в ответ в огрызающуюся огнем полутьму боевого отделения. 5,56-мм пуля рванула рукав его гимнастерки, навылет пробивая плечевые мышцы, другая содрала кожу на виске, но это уже ничего не могло изменить — у Брайана закончились патроны. Понимая, что теперь ему терять нечего, морпех самоубийственно рванулся навстречу смерти, выставив перед собой бесполезную винтовку, но напоролся на револьверный выстрел, отбросивший его обратно на сиденье. И прежде чем он успел что-либо еще сделать, раненый офицер сделал последний шаг и, брезгливо поморщившись, дважды выстрелил ему в голову.

Расположение береговой батареи БС-412, 7 июля 1940 года 

— Что, какой еще неустановленный корабль, ты о чем Барсуков? — Лейтенант непонимающе смотрел на запыхавшегося краснофлотца. — Ты вообще о чем? На солнышке не перегрелся, а то у нас сейчас июль, он тут жаркий, не то что в твоем Заполярье?
— Так с КП батареи звонили, просили передать Вам или начарту, больше-то никого и нет. Начарт в военгородок ушел, а вы тут. Он практически у нас на траверзе стоит, на якоре, в полутора милях. Чужой, силуэт незнаком, флаг не виден, данных по прохождению через нас нет.
— Бред какой-то! — Рядовой пожал плечами, поднимаясь с койки и снимая со спинки стула китель. Выходить из прохладного железобетонного подземелья на июльскую жару не хотелось.
— Ладно, пошли наверх, посмотрим. Командир не возвращался?
— Никак нет, пока в городе. И не звонил. Из штаба округа тоже не звонили, — непонятно к чему добавил дежурный по батарее.
Лейтенант натянул китель и, не застегиваясь, вышел из кубрика. Подъем на «нулевой уровень» занял почти пять минут — самые новые одесские батареи, 412-я и 411-я, введенные в строй только в прошлом году, отличались развитой подземной инфраструктурой каждой из трех орудийных позиций. Кроме того, глубокоэшелонированные потерны соединяли артблоки с силовой подстанцией, насосной и вынесенным на километр с лишним в сторону моря командным пунктом. С которого, судя по рассказу дежурного, и звонили по поводу странного корабля.
Отвалив бронированную дверь, Барсуков посторонился, пропуская командира вперед. Лейтенант легко взбежал по бетонным ступенькам на артиллерийскую площадку, заглубленную на три метра ниже уровня почвы, и поднялся наверх, поднырнув под растянутую над орудийным двориком выгоревшую масксеть. Отсюда уже было видно море, до которого от позиции батареи было не больше полутора километров голой причерноморской степи. Подняв к глазам захваченный в кубрике бинокль, Ивакин вгляделся в четко различимый на фоне горизонта силуэт застывшего на якорной стоянке корабля и присвистнул — ничего подобного он и вправду еще никогда в жизни не видел. Косо срезанный форштевень, мощная — пожалуй, даже слишком мощная — надстройка, практически лишенная иллюминаторов, позади нее — не то еще одна ютовая надстройка, не то дымовая труба, зачем-то запрятанная в пирамидальный металлический кожух. Мачта одна, над рубкой, на баке — не слишком впечатляющая пушка, как навскидку калибром миллиметров в 120–130, вроде нашей «Б-13». Корпус выкрашен обычной флотской шаровой краской, на носу здоровенный белый номер «74». Флаг и вправду не виден, обвис неприметной тряпкой — штиль, никаких вымпелов тоже нет. Длина корпуса метров сто пятьдесят, водоизмещение, опять же навскидку, тысяч шесть-восемь. Что за хрень незнакомая?! Малый крейсер? Эсминец? Так великоват вроде для эсминца-то…
Пожав плечами, лейтенант опустил бинокль. Странно. Ладно, надо созвониться с наблюдателями с КП, может, они хоть что-то прояснят? Не мог же он из ниоткуда тут появиться? Судя по стоянке, шел из Одесы, а это уже означает, что не чужак, просто их забыли предупредить. Но, с другой стороны, неизвестный боевой корабль  на траверзе батареи и военного городка? На расстоянии действенного огня его артустановки? Одна пушка в сто тридцать миллиметров — это, конечно, не три стовосьмидесятки его батареи, но если начнут стрелять, да с такой несерьезной дистанции, мало уж точно никому не покажется. Ох, как бы не ошибиться, потом замучаешься с особистами объясняться, если вообще под трибунал не пойдешь…
С другой стороны, в памяти всплыли зачитанные им немногим чуть больше месяца назад строки:…9 июня 1940 года согласно секретной директиве Народного комиссариата обороны о подготовке операции по возвращению Бессарабии в состав СССР создано управление Южного фронта… 10 июня войска 5, 12 и 9 армий под видом учебного похода начали скрытное выдвижение на румынскую границу… 15 июня Черноморский флот приведен в боевую готовность». И что все это значит? Правильно, только одно: все четыре береговые батареи сейчас находятся в составе фронта.  И действовать должны по нормам военного времени! 
— Барсуков, я на узел связи, а ты вот что, найди товарища политрука и товарища лейтенанта государственной безопасности, обрисуй ситуацию, и пусть тоже на этого красавца посмотрят. А уж потом я…
В этот момент со стороны военного городка раздался четко узнаваемый винтовочный выстрел и вслед за ним — еще один. Несколько секунд было тихо, затем грохнуло еще несколько одиночных выстрелов и пулеметная очередь. Лейтенант, дернув щекой, обернулся к внезапно побледневшему Барсукову:
— Ну, что замер, краснофлотец? БОЕВАЯ ТРЕВОГА! Поднимай батарею, я принимаю командование!
Всем номерам занять места согласно боевому расписанию, подать энергию на элеваторы, команде первой подачи — готовность три минуты. Быть готовым к открытию огня по команде. Выполнять! Все, я на радиоузел. Дальномерщиков и корректуру подниму сам.
Уже спускаясь вниз, столкнулся с посланным с радиоузла краснофлотцем:
— Тащ лейтенант, просили передать — связи со штабом военно-морской базы и округом нет, с городом тоже. Вообще связи нет, и радио тоже, ни в одном из диапазонов. Просят срочно прибыть.
— Иду! — Коротко выматерившись про себя, Ивакин стремительно, почти что бегом, рванулся в направлении радиорубки батареи.
— Тащ лейтенант, к вам с военгородка. Краснофлотец отступил в сторону, пропуская запыхавшегося армейца. Секунд пять тот беспомощно хватал воздух пересохшим ртом, затем присосался к протянутой стеклянной фляжке в матерчатом чехле:
— Просили… просили срочно передать… очень срочно… нападение, высадка десанта на территорию… не провокация… гарнизон поднят по тревоге и вступил в бой… усилить бдительность… возможна поддержка с моря… захват батареи… перевести в готовность… у нас с вами связи нет… оказать огневое сопротивление…
Ивакин, дернув уголком рта, коротко переглянулся с пришедшим минут пять назад особистом и рванул трубку внутреннего телефона:
— Первое артотделение? Ивакин здесь. Боевая готовность. Получите указания от дальномерного поста и корректировки, залп по команде, пристрелочный, болванкой, заряд обычный. Я поднимаюсь, за меня на связи товарищ Качанов. Исполнять. Второе отделение?..
— Леша, — (помянутый Качанов, судя по двум эмалированным прямоугольникам на петлицах форменной гимнастерки, старший лейтенант госбезопасности), — не нарвемся? Это тебе уже не ствол в присутствии товарища Мехлиса осколочно-фугасным прогревать…
— Нет, Серега, — Ивакин твердо взглянул в его лицо, — нет. Чувствую, что по настоящему все закрутилось. Или началось — ты ж сам предупреждал, помнишь? Румыния, будут диверсии и провокации, все дела? Вот, похоже, именно оно.
— Командование принял на себя? — У лейтенанта Ивакина неприятно кольнуло под той самой хрестоматийной «ложечкой», но отказываться уже было поздно. Да и невозможно, если так подумать. Спокойно взглянув в глаза товарища (вот только с этого самого момента товарища ли, не гражданина,  часом?), он кивнул.
— Так точно, товарищ старший лейтенант государственной безопасности,  принял! — Лицо Качанова дернулось — он понял намек. Понял и отвернулся, глухо пробормотав в выкрашенную светлой краской стену каземата:
— Лейтенант Ивакин, ваши действия считаю правомочными. Принимайте командование батареей и исполняйте свои обязанности.
Не отвечая, Ивакин бросился в коридор. Когда закручивается такое, не до разборок и обид. На самом деле, случись что, отвечать в любом случае станут все трое — и он, и особист, и невесть куда запропастившийся политрук. С этой мыслью лейтенант, принявший командование батареей БС-412, выскочил к ведущему на поверхность трапу…

* * *

— Пристрелочным, огонь! — отмахнул лейтенант, привычно приоткрывая рот — грохот 180-мм морской пушки, один только ствол с казенником которой весит почти двадцать тонн, это что-то! Привычно ухнуло, прибивая пожухлую траву, подбрасывая масксеть и взметывая степную пыль в радиусе десятка метров от среза ствола, мощный казенник поехал назад. Впрочем, Ивакин смотрел совсем в другую сторону — в море. Ни к дальномерщикам, ни на КП он не пошел. Что такое полторы мили моря плюс полтора же километра берега для дальнобойного морского орудия? И так все, что нужно, увидит — в бинокль, конечно. Увидел. Болванка вспенила волну в полукабельтове от борта вражеского корабля. Обслуга перезарядилась, наводчики получили корректуру с дальномерного поста:
— Второе орудие! Огонь!
Опустив бинокль, лейтенант довольно хмыкнул: а ведь практически накрытие! Причем болванками! Конечно, корабль стоит прямо перед носом, да и дистанция откровенно несерьезная, но сам факт, сам факт…
Лейтенант хорошо помнил помянутый особистом случай, когда на учебных стрельбах он для прогрева ствола выпалил штатным ОФ. Присутствующий на стрельбах по поводу сдачи в строй батареи заместитель наркома обороны и начальник ГПУ Красной Армии товарищ Мехлис Лев Захарович, который затем долго объяснял, сколько стоит для рабоче-крестьянского государства 180-мм боевой осколочно-фугасный снаряд и заряд к нему и какие трудности испытывает Родина в тисках империалистического окружения. Ивакин потел под взглядами замнаркома и особистов, грустно прикидывая, чем все это аукнется именно ему, и продолжал слушать о том, что «наши враги, товарищ лейтенант, только и ждут момента, когда красные командиры вредительски израсходуют боевые снаряды для прогрева стволов и выжигания лейнеров»…
Последнее запомнилось особенно: молодой артиллерист не ожидал, что корпусной комиссар разбирается не только в политике партии и международных вопросах, но, как выяснилось, еще и «прогрев ствола» с, как говорится, «разогревом стола» не путает! Не говоря уже про лейнера. К слову, никаких особых последствий у того памятного разговора и не было: Мехлис неожиданно улыбнулся, подошел вплотную к стоящему навытяжку лейтенанту, готовому вот-вот потерять сознание от напряжения, и… похлопал Ивакина по плечу.
— Ну, да ничего, Алексей Иванович, я так думаю, вы правильные выводы сделаете, ведь верно? — Ошарашенный тем, что комиссар еще и запомнил его имя-отчество, он лишь едва заметно кивнул, с трудом выдавив сквозь напрочь пересохшее горло:
— Т…так точно… Сделал… выводы…
— Вот и хорошо. На этом мы тему и закроем. — Мехлис многозначительно взглянул в сторону батарейных энкавэдистов. — Пойдемте дальше, товарищи, покажете мне ваш, так сказать, боевой артиллерийский быт.
Улыбнувшись своим воспоминаниям, Ивакин скомандовал замершему в ожидании краснофлотцу:
— Внести правку. Залп на поражение. При накрытии — беглый, осколочно-фугасными, расход — три снаряда.
— Есть! — сверкнул тот глазами, поспешно ссыпаясь в бетонированный артдворик: ну, еще бы, сейчас их — именно их! —  орудия, впервые в истории молодой батареи, откроют огонь на поражение реальной морской цели! Да и не просто цели, а вражеского боевого корабля!..
Лейтенант снова улыбнулся и не спеша поднял к глазам бинокль. Теперь уже все равно. Если он ошибся, уже не спастись, если нет — ходить ему героем. И не только ему. Позади ахнуло, прошелестел, теряя поясок, снаряд. Попадание! Ух ты, мидель-шпангоут, отлично! Ай молодцы, ребятки! Сейчас еще три, но уже боевых, а там посмотрим… ОГОНЬ!..

Боевая рубка эсминца УРО ВМС США «Макфол», 1,5 мили от берега 

Лейтенант-коммандер Тимоти Шор с удивлением смотрел на многометровый всплеск пристрелочного залпа, вздыбивший море в полукабельтове от борта. Что за хрень? Разве регламент учений предполагал морские стрельбы? Да и нет у русских… тьфу, то есть у украинцев, с которыми у них сейчас полный «партнершип», береговых батарей. Какие вообще морские батареи в XXI веке — в веке умного оружия, наводящихся по лучу ракет, точечных бомбардировок, ОР8-навигации и прочих изысков высоких технологий?! Ну разве что мобильные комплексы типа «Берег», но это уж точно у русских. А это? Артефакт прошлого, никак не иначе. Бред, короче.
Пока Тимоти предавался размышлениям об артефактах минувших времен, со стороны берега, нежно курлыкая, прилетел еще один привет из прошлого, подняв очередной водяной столб ярдах в двадцати, — отдельные брызги даже долетели до мостика. И в этот момент лейтенант-коммандер Шор уже начал что-то понимать. Например, то, что это явно не случайный залп неведомой батареи, не нанесенной ни на одну карту, что стреляют прицельно именно по его кораблю.  Все еще не верящий до конца в чудовищную реальность происходящего, Тимоти обернулся к ошарашенному вахтенному:
— Боевая тревога, якорь поднять, начать маневрирование. Готовиться к отражению артиллерийской атаки крупного калибра. Команде занять места согласно штатному расписанию! Известить объединенное командование и штаб флота о нападении на корабль ВМС США (уже отдавая это приказание, лейтенант-коммандер краем сознания припомнил, что буквально несколько минут назад пропала радиосвязь и сигналы с навигационных спутников, и пока спецы из радиотехнической службы еще не разобрались, в чем дело). Активировать бортовые оружейные комплексы в боевом режиме, быть готовым…
Третий пристрелочный снаряд финишировал на три фута выше ватерлинии. Усиленная кевларовым волокном броня не смогла противостоять стокилограммовой болванке, с легкостью пробившей обшивку и завершившей путь в несущей конструкции корпуса, изрядно повредив последнюю. Корабль ощутимо вздрогнул, и коммандер поверил окончательно. Но было уже поздно — так же поздно, как поздно будет седьмого декабря будущего, 1941, года останавливать японские палубные бомбардировщики «Айчи» или торпедоносцы «Никадзима», вышедшие в точку сброса над Перл-Харбором.
Благодаря боевым возможностям системы «Иджис», вступившей в работу безо всякого участия человеческого фактора в лице самого лейтенант-коммандера или дежурных операторов, эсминец УРО «Макфол» был способен вести скоротечный трехмерный бой (с одновременным обеспечением противовоздушной, противокорабельной и противолодочной обороны) в условиях высокой степени угрозы со стороны противника. И «Иджис» этот бой начал, но начал с одним существенным «но». Обнаружение противника, установка радиопомех, выведение ложных целей, сводящих с ума вражеские радары… С таким же успехом навороченный компьютер стоимостью в десятки миллионов долларов мог искать обидчика и в четвертом измерении, из которого он всего минуту назад и вывалился. Виртуально, само собой, вывалился. Для семидесяти четырех зенитных ракет 5М-3 и двадцати четырех «Си Спарроу» нежно курлыкнувший в вышине снаряд просто не существовал.  Носовая полуавтоматическая артустановка Магк-45 (боезапас 680 снарядов) тоже не торопилась выгрузить на позиции вражеской трехорудийной батареи, как раз на такой случай замаскированной не только сетями, но и фанерными «домиками», торчавшими в непосредственной близости от каждого орудийного дворика, свой смертоубийственный груз.
Да и вообще, сооруженная по приказу наркома Вячеслава Молотова 412-я береговая батарея, вооруженная дальнобойными установками МО-1-180, не могла, просто не имела права  существовать в счастливой реальности боевого компьютера… и лейтенанта-коммандера Тимоти Шора. Да и кто он такой, этот Вячеслав Молотов? Активного радара у него нет, излучать он ничего не излучает, а значит, нет ему места на тактическом планшете БИЦ1 в списке возможных целей. Как и созданной по его распоряжению батарее. Нет, безусловно, визуальное наблюдение никто не отменял, а значит, у «четыреста двенадцатой» были все шансы попасть в оный список, но… кто его вел, это самое визуальное наблюдение? Сам лейтенант-коммандер? Или застывшийс отвисшей челюстью после первого же пенного всплеска вахтенный, начавший хоть как-то реагировать лишь после прямого приказа Шора? Вот именно…
После пристрелочного залпа батарея открыла огонь на поражение осколочно-фугасными снарядами весом в 97,8 кг (заряд обычный, не усиленный, поскольку дистанция до корабля — ничто для орудия с дальностью стрельбы в тридцать пять километров). Когда почти сто килограммов тринитротолуола и стали волею судьбы и наводчиков прилетели прямо в основание боевой рубки, лейтенант-коммандер как раз переносил ногу в начищенном флотском ботинке через комингс.
Бронированные стекла левого борта на миг заволокло огненно-рыжим, тут же сменившимся серодымным, по ушам ощутимо ударило, и эсминец коротко вздрогнул всем своим мощным телом. Волна горячего воздуха, словно издеваясь, развернула, прежде чем сорвать и швырнуть в море, узнаваемый звездно-полосатый флаг на покосившейся мачте.
Чтобы не упасть, Шор ухватился за предательски проворачивающуюся на петлях дверь. В голове билась лишь одна более-менее оформившаяся мысль: неужели НАЧАЛОСЬ? Неужели ВОЙНА? Нет, не ставшая уже привычной миротворческая или контртеррористическая операция, не взрыв у борта набитого взрывчаткой катера с шахидом у руля, а настоящая война?  Кто ее начал? Русские? Науськанные ими украинцы? Кто-то третий, например арабы или китайцы? Ведь военное нападение на корабль Соединенных Штатов приравнивается к объявлению войны, а значит…
В воздухе прожурчало в пятый раз (впрочем, оглушенные прошлыми взрывами Шор и вахтенный этого Уже не услышали), и увесистый «чемодан» ухнул в ярде от эсминца, по инерции проломив алюминиево-магниевую броню и взорвавшись внутри носовых пусковых ячеек крылатых ракет «Tomahawk», а второй, прилетевший несколькими минутами позже, довершил разгром рубки.
Нет, знаменитые ракеты, некогда наводившие страх на жителей югославских, афганских и иракских городов, не сдетонировали — все получилось куда хуже.  Разлившееся из раскуроченных осколками снарядов и обломками разрушенных переборок корпусов топливо загорелось, за несколько минут выйдя на температуру горения даже самого алюминиево-магниевого сплава. И начался ад, при котором полыхала даже система пожаротушения, не говоря уже про начавшие взрываться твердотопливные ускорители и боеголовки «Томагавков». Впрочем, длилась эта огненная феерия относительно недолго, по крайней мере, лейтенант Ивакин так и не успел отдать приказ об еще одном залпе. Несмотря на герметичные переборки, делящие корпус на тринадцать отсеков, и двойное днище, «самому синему в мире Черному морю» хватило пятнадцати минут, дабы похоронить под ленивыми штилевыми волнами один из наиболее современных боевых кораблей ВМФ США.
Спасшихся матросов и офицеров — кое-кто доплыл сам, большинство на экстренно спущенных с борта плавсредствах — вытаскивали на прибрежный песок солдаты в незнакомой форме, которыми руководили два хмурых офицера в приплюснутых фуражках. Мокрых и деморализованных «макфоловцев» построили в колонну по двое и ударными темпами погнали по осыпающемуся глинистому обрыву наверх. Несмотря на звучавшие на незнакомом языке команды, переводчик не потребовался. «Нале-во, бего-ом марш!» Винтовочный приклад оказался универсальным средством общения с нежданными интуристами. Или «оккупантами», иди знай, что они там в особом отделе покажут? Хотя ему, прикладу в смысле, особого слова не давали, поскольку пленных не бьют, особенно понятливых.
Офицеров, несмотря на незнакомую форму и знаки различия, определили быстро и вели отдельной группой, так что никто из матросов не знал, уцелел ли сам коммандер Шор или нет. Наверху пленных теми же темпами заставили пробежать почти полтора километра и заперли в подвале двухэтажного здания, незаметного среди густо разросшихся акаций.

Глава 3

с. Чабанка, военный городок береговой батареи БС-412, 17 июля 1940 года 

Журналистка Юля Соломко вполне обоснованно гордилась собой не только как свободной девушкой, но и как свободным и подающим большие надежды корреспондентом. Еще бы! Попасть первой из всех коллег, получив официальную аккредитацию и пройдя все бюрократические рогатки, на международные учения такого масштаба — вот он настоящий профессионализм! Правда, подкрепленный нужными связями и еще несколькими, гм, «телодвижениями», но тем не менее факт налицо, а она сама — здесь. И теперь она докажет всем. Тем более ее журнал впервые в своей истории освещает мероприятие подобного уровня, и лишь от нее зависит, понравится ли репортаж читателю и как это отразится на рейтинге издания. Ее репортаж заметят, просто не могут не заметить, ведь второго такого шанса может и не быть. А уж там, глядишь, и солидный грант засветит — тьфу-тьфу через левое, уже Успевшее покрыться легким черноморским загаром плечико, чтоб не сглазить.
Жаль Лешка, их штатный фотокорреспондент, еще не приехал, можно было б пока сделать несколько эффектных снимков, уж больно контраст прикольный: она во всем светлом на фоне двухметрового темнокожего — ах да, простите «афроамериканского» — красавца из US Marine Corps, чья лоснящаяся кожа и размеры выгодно оттеняют ее врожденную мелкоту и блондинистость (натуральную, между прочим).
Блуждающий Юлин взгляд скользнул по столам, где во множестве были выложены образцы стрелкового оружия и прочих красивых девайсов для охоты на двуногую дичь. Да, жалко, неплохой снимок мог бы быть. Кстати, приедет Леша, не позабыть попросить щелкнуть ее с каким-нибудь автоматом-пулеметом в руках.
Ладно, пока есть время, можно надиктовать черновой вариант репортажа на мобилу, поскольку ее профессиональный диктофон тоже приедет вместе с фотокором. Заодно с будущими интервьюируемыми познакомится. А что, очень неплохо выйдет: седой подполковник украинской армии и американский морской пехотинец. Коренастый дядечка в возрасте и здоровенный, накачанный темнокожий парень. Контраст, так сказать, две армии, два мира, два мировоззрения. Что ж, приступим. Ловкие пальчики пробежали по кнопкам:
— История сотрудничества Украины и НАТО насчитывает уже более пятнадцати лет. Отношения между Североатлантическим блоком и нашей страной в настоящее время имеют весомое значение для гарантирования мира и стабильности на европейском пространстве. «Си-Бриз-2008» станет очередным шагом в укреплении доверия и сотрудничества между США, НАТО и Украиной. Хочется сразу же отметить, что это миротворческие учения, в ходе которых будут отрабатываться вопросы, связанные исключительно с гуманитарными операциями. Министерство обороны открыто заявило, что целью маневров станет отработка по стандартам НАТО действий многонациональных штабов и сил во время планирования и проведения миротворческих операций. За все годы их проведения учения являли собой вовсе не военные тренировки с взрывами, высадкой десанта и стрельбой, как думают многие, а были лишь таких, например, как экстренная помощь населенному пункту, терпящему бедствие…
Так, а теперь самое время добавить немного остренького, для объективности, так сказать. Читатель это побит, да и главред требует. Пресса у нас демократическая, а значит…
— Увы, приходится констатировать, что учения «Си-Бриз» неоднократно сталкивались с непониманием народными массами их истинной сути. Так, жители Севастополя встретили вошедший в бухту американский фрегат «Клакринг» связками надутых презервативов. По данным разных источников, всего на пристани собралось до  полутысячи человек, в основном пожилого возраста. Среди митингующих доминировали красный и черный цвета лозунгов, а также российские триколоры. Звучали многочисленные антинатовские лозунги…
Во рту неожиданно пересохло. Причудливый вираж Юлиной мысли скользнул куда-то в совершенно непредсказуемую сторону, зацепившись за образ американского эсминца в презервативе. Журналистка сглотнула вязкую слюну. Голова ощутимо отяжелела и закружилась, захотелось сесть или хотя бы опереться на что-то. Солнечный удар?! В глазах на секунду потемнело, загорелые коленки дрогнули… или это тяжело дрогнула сама земля под сексуальными (хотелось бы надеяться, ведь вокруг столько классных парней в военной форме) босоножками на высокой шпильке?
Юля устало прикрыла глаза, на какое-то время все-таки выпав из реальности «Си-Бриза». Когда же девушка вновь взмахнула ресницами, ее глаза широко распахнулись, через мгновение став совершенно круглыми. Все вокруг изменилось, и изменилось как-то страшно, непонятно… Совершенно непостижимым образом она оказалась сидящей на земле, мощный пятнисто-камуфлированный джип лежал на боку, а несокрушимый афросержант зачем-то бежал зигзагами прочь. Какой-то парень с длиннющим автоматом в руках по-русски орал: «Стой, падла!» — и целился в американца из своего странного оружия. Девушка готова была поклясться, что раньше этого парня здесь не было.
Рядом дважды грохнуло тем звуком, который у нее отчего-то ассоциировался с «дебилом», «палкой» и «пустой бочкой». И сразу стало тихо, как-то по-особенному тихо, будто ее прелестные ушки с крохотными каплями бирюзы в серебряной окантовке на мочках вдруг заткнули кусочками ваты. Чернокож… блин, какая разница?! — морпех рухнул ничком, выбросив вперед руку.
Тело девушки, независимо от воли хозяйки, приняло решение, на карачках заползая под ближайший стол, по счастью, не перевернутый, как большинство других. Верная «Нокия» плюхнулась в вытоптанную траву, и Юля, не слишком осознавая, что делает, подобрала мобильный и сбивчиво, будто в полусне, забормотала в крохотный микрофон:
— Мне страшно… все не так, как я думала… эти учения начались прямо сейчас, и я видела уже как минимум одного пострадавшего… ему выстрелили в спину, и он упал… оказывается, когда стреляют, это так громко и жутко… и люди падают прямо на землю… я не знала, что такое бывает… больше не хочу… сегодня же еду домой…
Под стол заглянул уже виденный ранее парень с тем самым длинным автоматом, на конце которого сверкнул в солнечном свете узкий штык-игла. Вполне искренне улыбнувшись, он качнул головой, отставив оружие в сторону:
— Ну, вы это, вылезайте, что ль, дамочка, хватит прятаться. Че ж в пыли-то сидеть? Давайте уже, а?..
Журналистка, инстинктивно спрятав в ладони перламутровую коробочку телефона (да здравствует минимизация и высокие технологии!), неуклюже выползла из-под стола, одернула уже порядком измятое и запыленное платье.
— Вон тудой идите, к товарищу сержанту. А обыскивать я вас и не стану, куда уж тут оружие прятать-то, смешно даже, — к чему-то хихикнул парень, поедая глазами ее обтянутое тонкой тканью тело. Юля немедленно приободрилась, повторно одергивая коротенькое платьишко, — теперь уже не с целью вернуть ему прежний вид, а дабы подчеркнуть аппетитность собственных форм.
— Идите, идите, чего стоять-то?..

Расположение береговой батареи ВС-412, 7 июля 1940 года 

Насладиться зрелищем первого потопленного под его командованием корабля Ивакину не дал выскочивший на поверхность Качанов.
— Леша, хорошо, что застал! Слушай, некогда объяснять, короче, бери всех свободных бойцов, раздай боекомплекты и оцепляй батарею, я в городок, там сейчас, похоже, жарко. И чтоб ни одна живая душа ни сюда ни отсюда, ясно? Если что, стрелять на поражение, это приказ.
— Да что случилось-то?! — Лейтенант с удивлением глядел на новенький «ППД» в руках особиста, грудь которого перекрещивали ремни портупеи и противогазной сумки.
— Потом, все потом. Дай мне кого-нибудь из своих в сопровождение. Расскажу, как только сам пойму, что происходит. Да, имей в виду, связи с округом и штабом базы по-прежнему нет, перерезали, видно, гады. Так что будь готов, если что, действовать по обстановке. Ну и насчет провокаций помни.
— Твою мать, Серега, да что вообще…
Особист лишь нетерпеливо отмахнулся:
— Боец Деньга, ко мне. Поступаешь в распоряжение товарища старшего лейтенанта госбезопасности. Винтовку получил? Хорошо. Давай бегом, краснофлотец. Да, Леша, — Качанов неожиданно остановился, — с НП звонили. Ты знаешь, кого потопил? Американский крейсер то был, во как! Ну, бывай…
Несколько секунд Ивакин пораженно глядел вслед убежавшему особисту, затем перевел взгляд в сторону моря, где с небольшим креном на борт опускался на дно расстрелянный корабль. Несколько спущенных шлюпок и плотиков, набитых спасающимся экипажем, уже отвалили от борта. Американский, ну надо же! Интересно, им-то что здесь нужно? Хотя империалисты, что с них взять. Все они одним миром мазаны…
Лейтенант бегом спустился в артдворик, махнул рукой старшему расчета:
— Орудие зарядить осколочно-фугасным, развернуть в сторону военгородка, ствол на прямую наводку. Второе и третье отделение — орудия зарядить, следить за морем. Огонь без команды не открывать. Дежурного по батарее ко мне.

* * *

То, что никакая это не высадка десанта, да и, скорее всего, не провокация, лейтенант Качанов понял, едва только добежал до военного городка. Поверить в это ему было, в принципе, несложно — на осмотр невесть откуда появившейся диковинной военной техники хватило буквально нескольких минут. Мрачные приземистые танки с широкими гусеницами и толстенными, словно у дивизионных гаубиц, стволами орудий произвели на него поистине неизгладимое впечатление. Невиданные боевые машины, казалось, источали скрытую под толстой броней мощь. Вот только эмблемы на бортах утыканных непонятными жестяными коробочками башен — сине-желтые флажки и националистические украинские трезубцы — были, мягко говоря, непонятны. Хотя и наводили на определенные мысли.
Три других танка, судя по вооружению и ширине гусениц, легких, но способных перевозить внутри пехотный десант, Качанова особенно не поразили. Нет интересная, конечно, конструкция, необычная и наверняка полезная в современном мобильном бою, но по сравнению со стоящими рядом тяжелыми танкам — полная чушь! Зато восьмиколесный бронеавтомобиль лейтенанту очень понравился, разве что смешная приплюснутая башенка с пулеметом выглядела откровенно несерьезно. Вон даже на «БА-10» и то сорокапятку воткнули, а тут такая махина, еще и с десантным отсеком внутри, и всего-то пулемет, пусть даже и крупнокалиберный! На перевернутый двухосный автомобиль он и вовсе не обратил особого внимания. По сравнению с танками и броневиком последний как-то не котировался. Ни по какому курсу.
В принципе, в городок лейтенант прибыл, что называется, к шапочному разбору: поднятый в ружье гарнизон справился своими силами. Диверсанты — «до выяснения» Качанов решил называть их пока именно так — уже были задержаны и разоружены и сейчас сидели на земле под охраной красноармейцев. Да и немного их оказалось, десятка три. Все в незнакомой, пятнистой, словно у разведчиков, форме и с эмблемами несуществующей армии, уже виденными на башнях танков, на рукавах. Без стрельбы, увы, тоже не обошлось, в результате чего погибло шестеро наших и пятеро диверсантов, причем трое из них, судя по нарукавным нашивкам, принадлежали к армии САСШ. Качанов тут же увязал последнее с потопленным кораблем и многозначительно хмыкнул: «Вот, мол, откуда ноги то растут».
Единственного захваченного офицера и какую-то штатскую девицу еще до прихода лейтенанта отправили в расположение, куда он сейчас и направлялся. На полдороге его перехватил взмыленный и совершенно ошалевший от происходящего комендант военгородка, капитан Мельник. Комендант был без фуражки, рукав гимнастерки надорван, кобура с табельным «ТТ» расстегнута. В любой иной ситуации Качанов однозначно решил бы, что капитан пьян. В любой иной, но не в этой, разумеется.
— Товарищ старший лейтенант госбезопасности разрешите доложить, мной… мне…
— А ну, успокойся! — рявкнул в ответ особист, на подсознательном уровне понимая, что сейчас уместен именно такой тон. — Доклад потом. Что еще  случилось?
— Там… — Капитан кивнул головой куда-то в сторону казарм и здания комсостава. — Там тоже этих взяли. Иностранцы. По-русски не говорят. Диверсанты, значит.
— Что-о? А ну, пошли. — Старлей кивнул приданному краснофлотцу, решительно перекинув под руку «ППД». — Показывай. Точнее, рассказывай, Володя, — вовремя вспомнил он имя коменданта.
— Да чего рассказывать, товарищ старший лейтенант госбез… — Качанов нетерпеливо махнул рукой. — Короче, много их там взяли: и немцы, и румыны (Качанов подсознательно напрягся), и турки, и даже грузин (лейтенант напрягся еще раз). Все в военной форме, странной такой, незнакомой, но без оружия. Сопротивления, считай, не оказывали, так что повязали легко.
— И… где они сейчас? — ощутив под ложечкой предательский холодок, осторожно осведомился лейтенант. Впрочем, ответ успокоил:
— Так в подвале под домом комсостава, где ж ещё? Всех туда, значит, догнали, охранение я выставил, все в порядке. А что, не нужно было?
— Нужно, Володя, нужно. Только смотри, если там есть офицеры, рассади их по отдельности. Сколько у тебя еще свободных бойцов?
— Ну, человек сорок наберу.
— Давай их всех в оцепление. По периметру. И чтоб никто ни сюда, ни отсюда, понял? Вообще никто,  ясно? Если что, пусть стреляют, это приказ, — повторил Качанов свое недавнее напутствие, данное Ивакину, — Под мою ответственность! — Точно понял?
— Да понял я, понял. Никого не впускать, не выпускать.
— Молодец. Выполняй. Отвечаешь головой! Давай, давай, не тормози! Да, вот еще: все эти железяки на поте накрой брезентом, если брезента не хватит — ветками масксетями, чем хочешь, но накрой. Чтоб ни с одного самолета… ну, ты понял? Оружие, боеприпасы, что там еще найдешь, — собери, опиши и запри где-нибудь. И охрану выставь.
— Так точно, понял, сделаю.
— Вот и делай, — вздохнул Качанов, отворачиваясь.

с. Чабанка, военный городок БС-412, штабное здание, 17 июля 1940 года 

— Крамарчук Юрий Анатольевич, украинец, 1955 года рождения, ныне беспартийный, ранее… — старший лейтенант госбезопасности нахмурился, по слогам выговаривая незнакомую аббревиатуру, — член «ка-пэ-эс-эс» с 1984 года, подполковник украинской армии… все верно? — Он поднял голову, скользнув взглядом по лицу допрашиваемого. Чего стоило Качанову это внешне равнодушное движение, этот спокойно-усталый взгляд, знал только он сам. — И вы по-прежнему настаиваете именно на этих… хм… данных и датах?
— Настаиваю, — устало кивнул подполковник и, чуть помедлив, добавил: — Товарищ старший лейтенант государственной безопасности, разрешите еще Раз закурить?
— Курите. — Качанов пододвинул ему пачку одесского «Сальве», пристроил сверху полупустой спичечный коробок. Вообще-то курить Крамарчук бросил еще лет восемь назад и нисколько об этом не сожалел, но буквально час назад неожиданно понял, что это определенно было ошибкой. Точнее, блин, в будущем. Курить хотелось просто неимоверно. А еще лучше — вмазать залпом граммов двести хоть водки или коньяка, хоть разбавленного, как в лейтенантской молодости, спирта. Поскольку последнее было явно недостижимым, пришлось просить курева у допрашивающего энкавэдиста. С мыслью — а точнее пониманием  — того, что сидящий перед ним офицер именно самый настоящий сотрудник бериевской госбезопасности, той самой хрестоматийной «кровавой гэбни», подполковник свыкся на удивление легко.
Как ни странно, тот не отказал, выложив на стол помятую пачку папирос, памятных по проведенной в общевойсковом училище на Фонтане молодости. Поскольку на первой папиросе старлей его не трогал, сосредоточенно перебирая на столе какие-то бумаги (Крамарчук догадывался, что и предоставленное по первому требованию курево, и эта заполненная шорохом бумажек пауза нужны прежде всего самому лейтенанту, пытавшемуся поверить  в происходящее и на-строиться на нужный лад), у подполковника было время немного собраться с мыслями. До этого, пока он бежал, задыхаясь, в сторону военгородка, слыша за спиной повизгивания корреспондентки и тяжелый топот конвоира, у него это как-то плохо получалось. Да и потом, когда их заперли в какой-то незнакомой, явно тоже принадлежавшей этому времени,  комнате с решетками на окнах, тоже. Ибо следующие полчаса ему пришлось успокаивать бьющуюся в истерике журналистку, под конец — конечно, женщин бить нельзя, но нервы-то тоже не железные, ага! — убедившись, что самый действенный метод для этого — пара хороших пощечин и принудительное умывание холодной водой над ржавой жестяной раковиной.
Итак, он не ошибся, это не галлюцинация, не провокация и, уж конечно, не розыгрыш. Он действительно попал в прошлое. В то самое весьма и весьма неоднозначное прошлое, о котором он читал сначала в обязательных к изучению мемуарах семидесятых голов, затем в «демократическо-обличительной прессе» конца восьмидесятых — начала девяностых и, под завязку, — в покупаемых отпрыском книгах по альтернативной истории. Вопросом, как подобное может быть и какие силы перенесли его сюда, Крамарчук даже не заморачивался — проблем хватало и без того. И уж тем более он не размышлял над поистине философским вопросом «для чего». Достаточно было и того, что он просто поверил  в происходящее.
И теперь поминал незлым тихим словом всех популярных демиургов-альтернативщиков, с легкостью отправлявших своих героев «перекраивать историю и в очередной раз спасать Россию и сопредельные княжества». Как там их звали? По крайней мере, тех, кого читал лично он? Буркатовский, Конюшевский, Ивакин, Махров с Орловым, так вроде? Сынуля-то скупал всех подряд, но Юрий Анатольевич осилил только этих. Впрочем, ему хватило. И сейчас он с особой остротой понял, насколько ему действительно хватило.  По самое не хочу! «С ноутбуком (мобильником, флешкой, CD-плеером, «АКМ», нужное подчеркнуть) к Сталину», ага, сейчас! Вот только протокол о том, что он английско-немецко-американско-румынский шпион, подпишет, и сразу… Или наоборот — если его и взаправду к самому Иосифу Виссарионовичу в кабинет приведут, о чем он будет рассказывать? Про отца, всю Великую Отечественную прошедшего? Или как его в комсомол и партию принимали? Или, может, лучше сразу о том, как он из нее тихонько и пошленько вышел, дабы в новосоздаваемой украинской армии остаться и звание с выслугой не потерять? Вот именно…Ну и о чем ему со Сталиным говорить? Про 22 июня, когда «ровно в четыре часа»? Про 9 Мая? Про XX съезд, товарища с большой кукурузиной (гм, ну, допустим) и маршала Победы на белом коне? Даже если и поверит, то что это изменит?
Наштампуют за неполный год тысячи клонов «Т-64» и раздербенят Панцерваффе на границе? В тонкий блин раскатают? Подкалиберными снарядами с отделяющимся поддоном? Ага, прямо сейчас. А технологии, станки, новые марки стали, оптика, сложнейшие по меркам сорокового года боеприпасы? Да на все это лет десять-пятнадцать по-хорошему уйдет, если вообще справятся. Минимум! Тут, если логически мыслить скорее нужны «тридцатьчетверки» с 85-мм пушками тяжелые «ИСы», ну, «Т-44», в конце концов, хотя это уже явный перебор.
Истребители соответствующие, автотранспорт для своевременной доставки десанта и снабжения. Техники образца 1944–1945 годов с лихвой хватит, чтобы Вермахт прямо на границе в тот самый помянутый блин раскатать. Вот только не научит вся эта машинерия воинской науке, а значит, гореть новым и совершенным танкам и самолетам на дорогах да аэродромах! Потому как документы нужны, исторические справки, карты еще не начавшихся сражений! Воевать нужно научиться , а техника… это все так, сопутствующий фактор. Да и времени-то, год всего! ГОД или, если уж совсем точным быть, аж целых одиннадцать месяцев… Вот и думай насчет «роли личности в истории», классиками воспетой, — что она, личность эта, реально может изменить? С его-то подполковничьими знаниями? Ну, не историк он, а так, увлекающийся, обычный среднестатистический офицер. Правда, офицер еще ТЕХ времен и ТОЙ закалки, о которых сейчас не шибко любят вспоминать на государственном уровне.
А с другой стороны, стоит ли что-то менять? Нет, ну вот вправду: нужно ли оно кому-нибудь? Сохранить СССР? А для чего и какой ценой? Спасти двадцать миллионов одних, погубив, возможно, сто миллионов других? Или он все же не прав? Или…
— Покурили? — Вырвавший его из воспоминаний голос лейтенанта был негромок и вполне доброжелателен. — Я вас прекрасно понимаю. Как, возможно, и вы меня. Поэтому давайте мы сейчас не станем заниматься пустословием и рассматривать версию про высадку вражеского десанта с моря и вашу шпионскую деятельность, с которой вас, гм, ознакомил товарищ сержант (Крамарчук рефлекторно потрогал перебинтованную голову) Называть вас по званию я, простите, не стану, поскольку никакой украинской армии и в природе не существует, но извинения принесу. Время сейчас более чем неспокойное, тут у нас пограничная зона Южного фронта, да и все произошедшее… Впрочем, вы неглупый человек, сами понимаете. А потому давайте продолжим наш разговор. 
— Давайте, — хрипло, не то отвыкнув от табачного дыма, не то от волнения с трудом выговорил подполковник. — Особенно, если это действительно будет разговор,  — нашел в себе силы и решимость полушутливо добавить он.
— Вот и хорошо, — никак не отреагировав, кивнул лейтенант. — Рассказывайте.
— О чем? — искренне не понял Юрий. — Про наши маневры?
— А просто расскажите о себе, о своей службе. Пока вкратце. Ну а потом и до маневров дойдем, и до их, так сказать, участников…
Неожиданно Крамарчук решился:
— Товарищ старший лейтенант государственной безопасности, прежде чем мы продолжим, разрешите мне сделать чрезвычайно важное сообщение?
Качанов, у которого от всего происходящего голова откровенно шла кругом, скорее автоматически, нежели обдуманно, кивнул головой.
— Я должен поставить вас в известность, что вся информация, которую вы сейчас получите, относится к категории высших государственных секретов, способных изменить всю историю страны, поэтому прошу исключить любую утечку и сделать все возможное, что бы эти сведения поступили непосредственно к товарищу Сталину или товарищу Берии. И еще, давайте вначале я письменно изложу самое главное, а потом вам же проще будет вести наш… разговор.
На самом деле Крамарчук понимал, насколько он рискует. Но иного выхода, увы, не было. В возможностях НКВД — НКГБ получать нужные сведения он нисколько не сомневался, а себя несгибаемым героем гордо плюющим в лица палачей, отнюдь не считал. Не Мальчиш-Кибальчиш, чай. Расколют, как миленького. И про Хрущева расскажет, и про Жукова, и про пятьдесят третий год… ну и куда эта инфа попадет? Учитывая, что тот же самый Никита Сергеевич сейчас весь украинский Центральный комитет возглавляет? Минует она его? Впрочем, может быть, как раз и минует. Но скорее всего, рано или поздно попадет к нему на стол — или от армейцев, или от своих людей в НКВД. И вот тогда ему, подполковнику Крамарчуку, уж точно не жить. Да и всем другим «перенесенцам-попаданцам», наверное, тоже. Как говорил тот же Сталин, «нет человека — нет проблемы». Вот и выходит, нужно либо тянуть время, что чревато, либо направить этот разговор в выгодное для себя русло. Этот лейтенантик пока еще довольно молод и вряд ли шибко искушен в делах отлова пачками вражеских шпионов, а значит, хочет, просто не может не хотеть, урвать от жизни побольше. И новые кубари на петлицы, и золотые звезды на рукав, и теплое местечко где-нибудь в московском главке, под боком у самого товарища Берии. И задача Крамарчука — направить стремление Качанова в нужном направлении. Так, чтобы и живым остаться, и своих, кого сумеет, вытащить, и сведения до самого верха донести. Вот так, как говорится, не больше, но и не меньше…
— Что вы имеете в виду? — напрягся Качанов.
— Я обладаю некоторыми историческими фактами, интересными в первую очередь лично  товарищу Сталину и товарищу Берии. Более того, если эти факты станут известны… — Крамарчук судорожно вздохнул, будто собираясь нырнуть в ледяную воду. Ну, вот и все, сейчас — или никогда. Если старлей не поймет его намека, все рухнет. Если поймет, есть шансы еще пожить.
— Станут известны товарищу Хрущеву, то я практически уверен, что ни мне, ни вам, товарищ старший лейтенант, не жить.
— Да что ты… вы себе позволяете?! — Качанов инстинктивно приподнялся со стула. — Какое вы имеете право…
— А такое, — негромко ответил подполковник. Если уж вы поверили во все происходящее, то и верьте теперь до конца. Я знаю,  что будет дальше. Знаю когда начнется война с немцами, война, в которой погибнет больше двадцати миллионов наших людей Знаю, когда и какой ценой мы победим. Знаю, когда умрет Сталин и когда после его смерти расстреляют лживо обвинив в шпионской деятельности, Берию. И самое главное, я ЗНАЮ, КТО ЗА ЭТИМ СТОИТ. Вот и думайте, товарищ старший лейтенант госбезопасности,  только думайте быстро. Ведь сведения уже наверняка дошли — или вот-вот дойдут — до округа и одесского парткома…
Качанов вздрогнул и тяжело рухнул на стул: не ожидал. Выглядел он, будто боксер, пропустивший увесистый удар. Несколько секунд просто сидел, тупо глядя перед собой, затем вытащил из пачки новую папиросу. Прикурил, стараясь скрыть от сидящего напротив подполковника предательскую дрожь в руках.
Сделал затяжку.
— Вы можете это доказать?
Крамарчук пожал плечами:
— Если вам недостаточно всего, что вы уже видели, то задумайтесь: я ведь не предлагаю вам какую-то сомнительную сделку? Я просто прошу помочь доставить кому следует важную правительственную информацию.
— И заодно спасаете свою шкуру? — с искренней тоской в голосе осведомился тот.
— Да. — Крамарчук прекрасно понимал, что искренность его нынешних ответов напрямую связана с тем, поверит ли ему лейтенант, и упускать свой, возможно, единственный шанс не собирался. — Но и не только. Еще и вашу. А в будущем, возможно, собираюсь изменить историю нашей страны (это самое «нашей страны» Качанов принял спокойно — не то не обратил, не то, как раз наоборот, понял намек к лучшему. Собственно, вы ведь прекрасно понимаете, что решать-то все равно будут там, в Кремле, и если сочтут провокацией… ну, дальше, думаю, ясно, что с нами обоими будет.
— Хорошо, я понял. Что вы конкретно предлагаете?
— Для начала я бы хотел знать, кто еще из офицеров попал сюда вместе со мной? И из моих подчиненных, и из наших, гм, иностранных «гостей»? — Этот вопрос занимал Крамарчука с самого начала. Если за журналистку он особо не волновался — для оценки уровня ее исторических знаний хватило десяти минут утреннего общения, то вот кое-кто из его сослуживцев вполне мог знать то же, что и он. Потому и важно было узнать, кто из офицеров перенесся сюда вместе с ним. Хорошо хоть гости из штаба округа прибыть не успели, уже меньше проблем. Правда, оставались еще представители союзных миссий, но с ними можно было решить и позже: во-первых, допрашивать их сразу вряд ли станут, нужны переводчики, а во-вторых, они в подавляющем большинстве ничего об истории Союза не знают. Или знают, но в ее нынешней, многократно перевранной вариации.
— Как вы понимаете, все это тоже напрямую касается возможной утечки информации.

Глава 4

с. Чабанка, военный городок БС-412, штабное здание, 17 июля 1940 года 

Что ж, хорошо. Допустим. Не могли бы вы тогда вкратце изложить мне — нет-нет, пока не письменно — все известные вам наиболее важные факты? Я хочу понять… хотя бы в общих чертах.
Крамарчук кивнул и, отказавшись от предложенной ему папиросы, начал рассказывать. Как ни странно, ему хватило ровно двадцати минут, чтобы очень сжато, «тезисно», как любил выражаться на занятиях его ротный замполит, изложить всю историю СС между сороковым и девяносто первым годом. В принципе, это о несложно: советская система образования давала неплохой базис исторических знаний, да и военно-патриотическое воспитание в те годы было на уровне. На очень высоком уровне, иногда, пожалуй, даже слишком высоком. Хотя теперь, по прошествии стольких лет, с этим уже можно было бы поспорить.
О чем конкретно рассказывать, подполковник задумывался не слишком: стандартный школьный курс истории плюс кое-какие новые данные. 22 июня, летний крах Красной Армии, рвущиеся к Москве и Киеву немцы, оборона Одессы и Крыма, Севастополь и Новороссийск, битва за столицу, Сталинград, Ржев, Курская дуга, ленд-лиз, освобождение Восточной Европы и май сорок пятого. Японцы. Ядерное оружие (пока без персоналий, пожалуй), Жуков в Одесском округе, декабрь пятьдесят третьего. Арест и расстрел Берии (а вот тут можно кое-кого и упомянуть). Развенчание культа личности. «Холодная война». Корея, Вьетнам, Афган. Горбачев. Перестройка — этого термина Качанов вполне ожидаемо не понял, пришлось пояснять, — горячие точки и август девяносто первого. Занавес…
Закончив говорить, Крамарчук попросил воды. Лейтенант молча кивнул в сторону стоящего на тумбочке в углу кабинета графина. Два перевернутых вверх дном стакана стояли тут же, на небольшом круглом подносе. Пока Юрий нарочито неторопливо пил из классического двухсотграммового «гранчака», энкавэдист тоже не проронил ни слова, лишь тоскливо глядел куда-то мимо него. Подполковник его прекрасно понимал: слишком много информации. Да еще и какой  формации! Страшной, если уж говорить откровенно.
Плюс окончательное, будем надеяться, осознание того факта, что выходов у лейтенанта теперь всего два.
Либо поверить, тем самым намертво повязав свою судьбу с судьбой Крамарчука, либо все-таки не поверить, сочтя все происходящее какой-то чудовищной провокацией, и начать разрабатыать подполковника привычными методами. Теми самыми, о которых так любили взахлеб и с придыханием рассказывать многочисленные «новые историки» девяностых годов.
В любом случае информация-то, конечно, рано или поздно дойдет до Берии со Сталиным, в эти годы еще не научились вчистую скрывать от вершителей судеб сведения подобного уровня, но вот в каком виде? Точнее, в чьей интерпретации? Хотя парень-то вроде не дурак, и манера общения и используемые в разговоре обороты речи говорят о полученном образовании, судя по всему, неплохом, но вот стереотипы мышления… куда ж от них деться, от тех стереотипов? Если Качанов сейчас изберет второй вариант, подполковнику, по большому счету, будет уже все равно.
И через неполный год заполыхают на приграничных аэродромах так и не успевшие взлететь самолеты, и полетят под откос составы с новенькими тридцатьчетверками, и первые бомбы разорвут утреннюю тишину Минска и Киева, и траки танковых клиньев Гудериана и Гота рванут советскую землю… но ему, подполковнику Юрию Крамарчуку, все это будет уже неважно. Он исчезнет задолго до «часа Х», как и сделавший неправильный выбор лейтенант.
— Я вам верю. — В первый момент Крамарчук даже не понял, что обращается именно к нему. Голос старшего лейтенанта был непривычно тихим и каким-то бесцветным. — Такое вряд ли придумаешь. Возможно, у меня мало опыта и я плохой следователь, но я вам верю. И верю тому, что все эти… сведения смогут что-либо изменить в будущем. И через год, и… вообще. Но и вы, наверное, понимаете, что мой уровень и мое звание не позволят ни остановить процесс, ни прыгнуть через голову вышестоящего начальства.
Крамарчук промолчал: об этом он тоже думал. С одной стороны, в голове отчего-то крутились воспоминания о читанной в детстве книге Катаева «За власть Советов», где очень красочно перелет рейсового «Дугласа» по маршруту Москва — Одесса, с другой — он не был настолько наивен, чтобы верить, что какого-то рядового старлея госбезопасности допустят к самому народному комиссару. И фраза о «сведениях государственной важности» вряд ли поможет. Скрутят, отправят запрос в Одесский военный округ, узнают, что оный лейтенант фактически самовольно сбежал с задержанным в Москву — и все. Уж об этом-то Берии точно докладывать не станут — мало ли психов на просторах одной шестой части суши? Или, чего хуже, провокаторов и диверсантов? Расколют на шпионаж в пользу любого империалистического государства, и всех делов. Ну, и он с ним паровозиком пойдет, само собой, по той же статье, скорее всего. Пособничество классовому врагу, шпионаж, диверсионная и подрывная деятельность, вредительство. Высшая мера. Спи спокойно, дорогой товарищ Крамарчук.
— Вы посидите тут пока, то… товарищ  Крамарчук. — Лейтенант все-таки заставил себя назвать его именно так, что было уже весьма недурным знаком. — А я постараюсь достать сведения об остальных задержанных. Только вы уж извините, я дверь запру, не из недоверия, — Качанов криво усмехнулся, — просто чтобы никто лишний не сунулся. Тихонько сидите, лады, договорились? Я, возможно, не скоро вернусь, сами понимаете, но вы не волнуйтесь.
— Конечно, — подполковник пожал плечами, — какие вопросы. Только если можно, папиросы оставьте. Может, раз так, я пока начну все это на бумаге излагать?
Качанов размышлял несколько секунд, затем кивнул и положил перед подполковником несколько листов сероватой бумаги и чернильную ручку — самописку:
— Пожалуй, это будет правильно. Постарайтесь писать как можно более подробно, со всеми возможными датами, географическими названиями и фамилиями. Если чего-то не помните, оставьте место, затем впишете. Страницы, пожалуйста, нумеруйте.
— Хорошо, — серьезно кивнул Крамарчук, с искренним или обычную перьевую ручку. — А как озаглавить? Протокол допроса или что-то в этом роде?
— Да просто пишите, потом разберемся, — по прежнему невесело ответил энкавэдист.
— Товарищ лейтенант, тут вот еще один момент есть, — неожиданно припомнил Юрий. — Напротив батареи должен стоять американский эсминец.
— Уже не стоит, — мрачно усмехнулся старлей, — потопили с час назад. Наша батарея и потопила. С трех выстрелов. Выжившая команда задержана, в том числе и несколько офицеров, — добавил он, предвосхитив следующий вопрос.
— Ого… — ошарашенно хмыкнул подполковник. — Ничего себе. Значит, не зря капитана Зиновьева батареей командовать поставили, грамотный артиллерист. Надеюсь, и через годик не подведет, вломит, кому следует.
Услышав фамилию командира батареи, Качанов вскинул было бровь, однако тут же успокоился, вспомнив, с кем разговаривает. Развернувшись, он молча вышел в коридор. В замке дважды лязгнул ключ, и подполковник Крамарчук остался наедине со своими невеселыми мыслями и несколькими листами чистой пока бумаги, которым вскоре, возможно, предстояло изменить всю историю огромной страны. Или вместе с обвинительным заключением и п р и г о в о р ом навеки скрыться под серой обложкой с надписью «Дело №

* * *

Первым делом Крамарчук по памяти набросал на одном из листов характеристики перенесенного в прошлое оружия и боевой техники, попутно удивившись тому, что кое-что он, оказывается, еще помнит. С другой стороны, техника-то была еще той, советской, знакомой по лейтенантским годам, так что не мудрено. Конечно, никаких особых технических подробностей он не помнил, но ТТХ на уровне популярного справочника — вполне. В духе «боевая масса, толщина брони, мощность дизеля, калибр орудия» и т. д. На втором листе он написал список личного состава части. Офицеров вспомнил всех «поименно», как говорится, с рядовым и сержантским составом пришлось повозиться, однако процентов на пятьдесят все-таки восстановил. Остальное — уже дело лейтенанта, пускай сначала его подопечные арестованных перепишут, а там и сверить можно будет. Перекрестно, так сказать, сравнить данные разных источников. Как документ из найденной в чреве акулы бутылки из фильма «Дети капитана Гранта» тридцать шестого, если память не подводит, года. Ага, именно четыре года назад как снятого. Короче, с ума сойти…
Покончив с этим, подполковник все-таки закурил (дрянной табак драл отвыкшее от курева горло, но что делать, ибо сигареты, как говаривал киношный вор Жорж Милославский, кончились) и глубоко задумался, глядя на лежащий перед ним чистый лист. С чего начинать? Ну, сначала краткая автобиография, разумеется, это-то ясно, а вот дальше?
То, что про Хрущева с Жуковым писать стоит осторожно, это тоже понятно, вроде и лейтенантик все правильно понял, полноценный майор все-таки, по армейским-то меркам не совсем салага. Еще и с образованием, опять же. Значит, опишем пока, какой он хороший — с купюрами, ясное дело, — а там уж и до реальной истории дойдем. Той самой, что вот-вот в самую что ни на есть альтернативную перейдет. Время пока есть, быстро Качанов вряд ли управится, дел у него ближайшие часы невпроворот будет, так что можно не спешить, подумать. Эх, коньяку б сейчас, да и поесть мешало, но увы… Вот жаль, он не догадался спросить у лейтенанта, кто сейчас командует округом никакой, но все-таки могло и отложиться в памяти.
По коридору протопали торопливые шаги, кто-то пару раз решительно дернул ручку и громко постучал в дверь.
— Тащ старший лейтенант, вам с батареи передали связь с округом восстановилась! Тащ лейтенант, вы тут?
Подполковник, естественно, промолчал. Нет, можно было б рявкнуть что-нибудь вроде «занят», но зачем? Лишние проблемы. А вот за сообщение спасибо, теперь он знает, что времени осталось меньше, чем он ожидал. От Чабанки до города всего двадцать пять кэмэ, так что приедут быстро. Да и выстрелы батареи через залив не могли не слышать и не видеть, значит, о ЧП уже знают. Получается, нужно писать, да поскорее, поскольку жить отчего-то хочется с невообразимой силой. И не просто жить — пожил уж, в общем-то, — а попытаться хоть что-то изменить. Ага, именно изменить, ибо он все-таки РЕШИЛСЯ. То ли после разговора с лейтенантом, то ли еще почему, но… ТАКОЕ зря не происходит, и если ему дан шанс вмешаться в ход Истории, значит… да какая разница, что это значит?! Шанс упустить нельзя, вот что! Для себя, для страны, для будущего, в конце концов. Яростно затушив недокуренную папиросу (какая все-таки гадость!), Крамарчук решительно склонился над бумагой…

* * *

Гитлеру начальник штаба Одесского военного округа генерал-майор М.В. Захаров не верил. И недавно подписанному в Москве пакту не верил тоже. В себе. Во избежание, так сказать. Анализ реальной обстановки Ждали: войне быть. И быть довольно скоро, если не этим летом (ну не настолько ж германцы идиоты, чтобы напасть осенью или тем паче зимой?), то уж следующим — точно. А регулярно передаваемые сверху директивы «не поддаваться на провокации» и «сохранять пролетарскую бдительность» лишь еще больше убеждали генерала в своей правоте. Настал срок не просто готовить войска округа к обороне государственной границы, но и к возможному отступлению. Да, именно к отступлению, суть — ведению войны на своей территории, что, как прекрасно понимал генерал, уж никак не обойдется той самой малой кровью, к которой их готовили.
Потому полученному с 412-й батареи донесению о некоем странном происшествии со стрельбой по неустановленному кораблю и боестолкновением гарнизона военного городка с высадившимся на берег десантом, да еще и при поддержке бронетехники, он поверил сразу. Поверил настолько, что немедленно приказал подать свою «эмку», посадить в грузовик отделение охраны и на всех парах гнать в Чабанку. Обдумать происшедшее он собирался уже в машине. Что-то подсказывало ему, что это — единственно верное в данной ситуации решение. А уж доклады в Киев и Москву можно и на потом отложить, когда сам разберется, что происходит. Немного смущало, правда, что нападение было успешно и практически без потерь отбито и чуть ли не все диверсанты взяты в плен вместе с техникой, а корабль так и вовсе потоплен, но это можно было решить Уже на месте.

* * *

В замке скрежетнул ключ, и в комнату ввалился задыхавшийся лейтенант. Закрыв дверь. Качанов швырнул на с т о л Фуражку и тяжело опустился на стул. Уже почти дописавший свой «исторический опус» подполковник отложил ручку, поднял голову и понимающе вздохнул:
— Устали, товарищ старший лейтенант?
Каков будет ответ, Крамарчук догадывался: на Качанове, что называется, «лица не было». Со времени их разговора прошло больше трех часов, и он очень даже хорошо себе представлял, чем все это время занимался энкавэдэшник. По крайней мере, вряд ли у него было время даже поесть.
Качанов скользнул по его лицу мутным взглядом и молча кивнул. Затем полез куда-то под стол, погремел выдвижными ящиками и неожиданно вытащил то что Крамарчук меньше всего ожидал увидеть, — початую бутылку водки, знакомую ему лишь по старым, черно-белым еще, фильмам. По-прежнему не проронив ни слова, прошел к тумбочке, взял с подноса стаканы и набулькал в каждый граммов по сто пятьдесят. Один пододвинул к подполковнику, второй взял сам. Крамарчуку отчего-то подумалось, что тот хоть что-то скажет, пусть и не анекдотически-банальное «за товарища Сталина», но хоть что-то, однако лейтенант лишь кивнул ему и залпом осушил емкость. Подполковник крякнул — угу, сбылась мечта идиота! — и тоже выпил. До дна, разумеется, по-офицерски.
Лейтенант осторожно поставил стакан на стол, выдохнул. Помолчав несколько секунд, он вытянул из пачки папиросу и посмотрел на подполковника уже куда более осмысленным взглядом:
— Закончили?
— Почти. Мелочь осталась. А вы?
Качанов лишь неопределенно дернул плечами: мол, издеваетесь, что ли?
— Можно сказать, еще и не начинал. Да, — он отстегнул клапан офицерской сумки, вытащил сложенный вдвое лист, — вот список задержанных офицеров. И ваших, и… остальных, в том числе и с потопленного корабля. Кстати, это действительно был эсминец? Уж больно большой.
— Эсминец, не сомневайтесь. Самый что ни на есть эскадренный миноносец типа «Арли Берк», — рассеянно пробормотал подполковник, бегло просматривая список. Что ж могло быть и хуже. Из всех офицеров части в прошлое отчего-то забросило, кроме него, лишь троих — капитана Терского и майоров Виткина и Скоропадько. Куда подевались остальные, Крамарчук не знал — то ли оказались вне зоны этого самого таинственного переноса, то ли их вовсе не было в расположении части. В то, что кто-то может прятаться, он особо не верил — в подобных-то условиях, когда тебя ищут вооруженные солдатики, по самое не могу науськанные опытными особистами вкупе с политруками? Нет, вряд ли. Да и где спрячешься? Это там, в 2008-м, батарея представляла собой хаос полуразрушенных подземных галерей, потерн и казематов, частично используемых самими военными, частично просто заброшенных, а здесь? Не думаю. Итого остается трое. За Терского и Скоропадько подполковник не волновался. Первый — из молодых: и училище оканчивал, и звание уже при «незалежной» получал, так что никаких особых исторических знаний у него нет — пришлось однажды пообщаться. Скоропадько тоже неопасен, но по несколько иной причине. Тридцатилетнего майора к ним перевели совсем недавно, месяца три назад, откуда-то из Западной Украины. И судя по крайне радикальным взглядам, ничего, кроме истории своей страны, его просто не интересует, а уж история «клятого эсэсэсэра»?! Да ни в жизнь! Так что обоих сослуживцев можно смело отдавать «особым сержантам» в качестве не желающих добровольно сознаваться в подрывной антисоветской деятельности диверсантов и шпионов. Позапираются, подпишут все, что нужно.
А вот с Виткиным сложнее. Умный мужик, умный и упрямый. Да ко всему, еще и гордый, просто до невозможности. Собственно, потому в майорах пор ходит — по возрасту мог бы уже и подполковника получить. С ним нужно что-то решать, причем быстро. Нет, не подставлять, а именно решать…
Так, а что тут у союзничков-натовцев? Ого, аж целых шесть человек, не считая пятерых американцев с эсминца. Два румына, турок, грузин, латыш и немец тьфу ты, это хреново! Еще и целый полковник Бундесвера, некто Ганс Отто Штайн. Неприятно, этот может историю знать и два плюс два тоже легко сложит. И чего он тут забыл, вроде офицеры его ранга со вчера в штабе округа зависали? Сидел бы себе на Пироговской, угол Крупской, коньяк глушил. Ох уж эти немцы, вечно с ними проблемы… Хотя… У них там, в благополучной чистенькой Европе, альтистория вроде не особо популярна, это мы вечно со своим комплексом вины и потерянного шанса носимся. Того самого, который «ах, вот если бы все пошло не так, если бы все можно было изменить»…
Ну и американцы, конечно, те самые пятеро. «Макфоловцы», блин! Врагу не сдается наш гордый «Макфол», пощады никто не желает! С ними… нда, вот с ними непонятно. В анекдоты про «тупых пендосов», медленно умирающих от ожирения и отравления «кокаколой», Крамарчук не верил, но и в живую еще ни разу не общался. Не то не было реальной возможности, не то подсознательно избегал этого. Да, тут действительно стоит подумать, историю у них в офицерских колледжах неплохо преподают, со своей, конечно, колокольни, но все-таки неплохо. Как минимум, стоит посадить их отдельно от остальных союзничков.
— Ну что, почитали? — Голос лейтенанта едва не заставил его вздрогнуть. — Появились какие-то соображения?
— Д а, почитал. Майора Виткина, этого немца и американцев я бы предложил изолировать. В смысле, американцев-то можно и вместе, а вот остальных по отдельности. Насколько могу судить, все они знают примерно то же, что и я. Про других пленных ничего, пожалуй, сказать не могу. Кстати, товарищ лейтенант, связь с округом восстановилась, насколько знаю?
Откуда? — остро стрельнул взглядом Качанов.
— Да прибегал тут кто-то, вас искал… вот оттуда и знаю.
— Урод, — устало констатировал тот. — А, ладно. Можно глянуть, что вы уже написали? К слову, офицеров я еще утром рассадил по отдельным помещениям, так что, думаю, проблем быть не должно.
— Пожалуйста, — Крамарчук пододвинул ему вымученные списки личного состава. — Кого смог, вспомнил, остальных, я так понимаю, ваши люди оприходуют. Потом сравните списки. Вот еще краткое описание захваченной военной техники. Вопрос можно?
— Спрашивайте.
— Кто сейчас командует округом?
Энкавэдэшник несколько секунд молчал, видимо оценивая вопрос:
— Командующий округом генерал Черевиченко, начштаба — генерал-майор Захаров. А что?
— Да так, вдруг чего важного вспомню, — усмехнулся подполковник, напрягая память. — Если я не ошибаюсь, этот ваш Захаров в шестидесятых занимал пост начальника Генштаба и был заместителем министра обороны. Инте-ересная партия получается.
— Он выехал к нам, — неожиданно решился лейтенант, — сам, по своей инициативе. Ждем.
— И Жукова он вроде лично знает… — будто разговаривая с самим собой, продолжал Крамарчук, — а вот с товарищем Хрущевым не шибко ладил. По крайней мере после войны. Ты понимаешь, лейтенант?
— Понимаю, — сухо кивнул тот, проглядывая исписанные подполковником листы. — И подумаю. А вы неплохо поработали. Вот только… — Он остро взглянул в глаза подполковника. — Вот только, боюсь, меня скоро отстранят от расследования. И тогда…
— Надо поговорить с Захаровым. Иначе, старлей, мы тобой по одной статье пойдем. — Качанов дернулся, но смолчал. — Поговорить, скорее всего, лично Я, ты и он. Хоть прямо в этом кабинете.
Качанов безропотно проглотил внезапный переход на «ты» и коротко кивнул:
— Это несложно устроить. Думаю, после осмотра трофеев он и сам захочет пообщаться. Но вот что дальше?
— А дальше? — Подполковник недвусмысленно пододвинул к лейтенанту свой стакан. — Дальше я уж постараюсь его убедить…  очень постараюсь.
Качанов молча разлил остаток водки и первым протянул свой стакан, коснувшись стакана Крамарчука:
— Что ж, надеюсь, вы не ошибаетесь…

Глава 5

с. Чабанка, военный городок БС-412, штабное здание, 17 июля 1940 года 

Полковник бундесвера Ганс Отто Штайн нервно шагал из угла в угол под аккомпанемент скрипа рассохшегося дощатого пола. Комната, куда его привели, была небольшой, три на четыре метра, и крайне скудно обставленной. Голая панцирная — кажется, так она называется? — кровать, стол, два стула да жестяной умывальник в углу. Под потолком лампочка под железным абажуром, пыльные стекла в единственном зарешеченном окне. Грубо оштукатуренные стены кое-как выкрашены масляной краской, темно-синей понизу, какой-то грязно-белой сверху. Больше в помещении ничего не было, разве что пожелтевшая от времени смятая газета в углу.
С первого момента полковника не покидало чувство, что он находится в музее или на съемочной площадке какого-то исторического кинофильма, события которого происходят годах эдак в тридцатых — сороковых прошлого века. По крайней мере, такого умывальника он за свои почти шестьдесят лет ни разу не видел, да и электрический выключатель был совершенно непривычным: тусклая, ватт в пятнадцать лампочка включалась архаичного вида устройством с поворотной ручкой, выполненным из грубой черной пластмассы. Наружная, идущая прямо по стене проводка была выполнена из какого-то допотопного витого провода в матерчатой оплетке на фарфоровых роликах. Впрочем, если увязать этот странный интерьер с военной формой, в которую были одеты арестовавшие его люди, то все мгновенно становилось на свои места, поскольку Штайн был не просто образцовым германским офицером, но и всесторонне образованным человеком. В том числе и с исторической точки зрения.
Вот только всей этой образованности, вместе взятой, ему катастрофически не хватало, чтобы понять, кому и для чего понадобилось устраивать это абсурдное костюмированное… шоу! Не маневры, а цирк, и зачем только он согласился участвовать, ведь как чувствовал, что не стоит. Какие-то ряженные в старую советскую форму времен начала Второй мировой войны и со старинным же оружием, их равнодушно-грубое отношение, пресекавшее любые попытки заговорить, обыск, и финалом этого театра абсурда — идиотская комната «из прошлого». Обыск, кстати, был самым настоящим. Вывернули карманы, забрав все личные вещи, сняли портупею и ремень и даже заставили выдернуть шнурки из берцев. А когда он попытался возмутиться, еще и — что уж и вовсе не лезло ни в какие ворота! — ударили, сначала кулаком в живот, затем прикладом по спине. И как все это прикажете понимать? Может, это у них тут местные террористы такие? Переодетые, чтобы непонятней и, значит, страшнее было? Да ну, тоже бред. Бессмыслица. Абсурд.
Полковник остановился и со стоном — побаливала ушибленная винтовочным прикладом спина — опустился на пискнувшую сеткой кровать. И все же кому и, главное, для чего понадобилось с такой исторической скрупулезностью (одна проводка с выключателем чего стоят!) и, гм, жестокостью воссоздавать атмосферу шестидесятилетней давности?! Нет, с одной стороны Штайн вовсе не был столь наивен, чтобы не понимать что отнюдь не всем в Украине по душе эти ежегодные маневры. Политический фактор — раз, чувства людей переживших ту страшную войну или потерявших на ней своих родных, — два, пророссийская, а значит, откровенно антинатовская, устремленность региона — три. Да и про акции протеста он прекрасно знал, как ни стремилась это скрыть принимающая сторона. Не дурак все-таки, кой-чего в жизни понимает. Это вон американцы вместе со всякими новопринятыми в Альянс «малыми странами» пусть уши развешивают и в местный хлеб-соль верят, а он? У него отец, между прочим, всю войну начиная с польской и французской кампании прошел, от унтера до гауптмана поднялся. Ну и рассказывал, бывало, нехотя — но рассказывал, особенно когда сын уже младшим бундесофицером служил…
И ведь не хотел Ганс сюда ехать, будто знал, что не стоит ступать на эту землю, еще и с оружием в руках. История — она ведь такая дама злопамятная. Но в чем смысл всего этого представления , он, как ни старался, все равно понять не мог. Напугать их, о не столь уж и давнем прошлом напомнить? Так ведь срыв международных армейских учений — это, технически говоря, скандал государственного уровня!
Неужели Украине нужны все эти ноты протеста, что наверняка во множестве посыплются в М И Д после окончания всего этого фарса ? Ладно, с малыми странами все можно будет урегулировать на уровне приватного разговора президента или премьера, но та же Германия? Э, нет, фрау Меркель вряд ли спустит дело на тормозах, не зря же Бундестаг недавно в который раз высказался против участия в НАТО Украины и Грузии. Ну и кому же тогда от всего этого станет лучше? Политической оппозиции? Тоже нет. Скорее наоборот, зажмут так, как никогда до этого не зажимали. Провокация местных спецслужб? А смысл? Себе навредить, причем навредить как раз на том самом международном уровне? Глупость, причем несусветная. Ну и что ж это тогда? Государственный переворот? Ох, не хотелось бы на старости лет оказаться в эпицентре подобного дерьма, очень бы не хотелось… нет, права Марта, права, пора на пенсию. Все, хватит, закончатся маневры, и подаст рапорт. Тихий домик в пригороде, внуки на лужайке, пиво с сосисками по пятницам в бирштрубе на соседней улочке…
Да уж, странный день, явно не его!  Еще и это утреннее землетрясение, один из толчков которого едва не выбросил его из кровати — малоприятно просыпаться подобным образом! Криво усмехнувшись, Штайн припомнил, как он, стараясь не наступать на осколки рассыпавшегося оконного стеклопакета, наскоро оделся и выскочил из номера, краем сознания отметив, что вчера еще отделанный светло-коричневыми «под дерево» панелями коридор за ночь изменился, оказавшись выкрашенным такой же, что и в этой комнате, краской. Ну и кому, спрашивается, понадобилось срывать панели со стен и линолеум с пола? За одну ночь?! Еще и его комната… Штайн почувствовал, как по спине пробежал противный холодок и щекотно шевельнулись на голове коротко стриженные седые волосы. Как, как он мог не заметить ЭТОГО с самого начала?! Нет, понятно, что спешил покинуть здание, что землетрясение, но должен был заметить, должен! Ведь за ночь изменился не только коридор, но и его запертая на ключ  комната, та самая, где он благополучно проспал всю ночь.  А спал он по намертво въевшейся в кровь армейской привычке чутко, да и вставал часов в пять утра в туалет. И все оставалось по прежнему. А вот после толчка, в доли секунды вырвавшего Штайна из объятий сна… крашенные, мрачные стены, рассохшийся пол, такая же, как здесь лампочка под потолком. Намертво запавшие в памяти детали, временно скрытые под спудом куда более ярких воспоминаний…
НЕУЖЕЛИ ВСЕ ЭТО ПРАВДА?!
И ПРОИСХОДЯЩЕЕ ВОВСЕ НИКАКАЯ НЕ МИСТИФИКАЦИЯ, НЕ ПРОВОКАЦИЯ, НЕ ВОЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ?!
ТАК ЗНАЧИТ…
Голова предательски закружилась, и полковник поспешно привалился боком к никелированной спинке кровати — не хватало только упасть на пол. С трудом сфокусировал взгляд на каком-то светлом пятне в углу. Газета. Старая, пожелтевшая газета, невесть кем смятая и забытая в комнате.
Штайн поднялся и на негнущихся ногах пересек помещение, подняв скомканный лист. Набранный на русском поблекший текст передовицы его не интересовал, только шапка. Точнее, плохо различимые цифры в самом углу бумажного листа. 08.05.1940. Восьмого мая одна тысяча девятьсот сорокового года. Цифры расплывались в глазах не то от волнения, не то от предательски выступивших слез. СОРОКОВОГО ГОДА! Полоумный акварельщик уже разжег пожар новой мировой войны, самой страшной и кровавой войны двадцатого века. Его отец уже призван в Вермахт и сейчас находится где-то на территории оккупированной Франции, и мать с ужасом ждет свежих выпусков Die Deutsche Wochenschau. Боится она зря. Отец вернется, пусть без руки, которую ему отнимут, спасая жизнь, в советском  военном госпитале, но вернется, и через пять лет родится он, Ганс Отто Штайн. Затем он поступит в военное училище, подпишет контракт, переживет и «холодную войну», и Стену, и объединение Германии. Пройдут годы, много, много лет. Родятся дети, внуки. И вот однажды, летом 2008 года, оберет Штайн поедет на маневры, и… его, вполне может так получиться, не станет. Вообще не станет. Если все именно так, как он предполагает, то вовсе не факт, что он вообще появится на свет. История изменится, вся история изменится.  Как у Брэдбери с его бабочкой. Сталин узнает о дате германского нападения — когда там это произошло, в двадцатых числах июня, вроде? — и за год сумеет хоть что-то предпринять. И история рухнет, пойдет не так, как было в реальности. И сброшенная с английского бомбардировщика бомба, возможно, упадет вовсе не на соседский дом, как рассказывала мать, а на их. И отец не вернется с войны, а останется на ней навсегда.
Господи, как же страшно знать… нет, не знать — предвидеть  то, что только может случиться! Если, конечно. он, Ганс Отто Штайн, не сумеет остановить этот набирающий обороты чудовищный молох. Не раДи себя — ну, не родится он так не родится, — ради других. Ради иссушенных чудовищным жаром английских термитных бомб людей-головешек Дрездена, ради невесомого пепла печей Освенцима, Бухенвальда, Дахау и Майданека, ради бессмысленно погибших в Берлине мальчишек из гитлерюгенда, ради миллионов не вернувшихся с войны и погибших под бомбами немцев и русских, ради полувековой ненависти евреев. Да, он знает, ради чего теперь стоит жить. И что делать. Главное — не ошибиться. Ведь он, как ни крути, немец и в первую очередь должен думать о своей нации… не забывая, впрочем, ни спасенного русскими хирургами отца, досрочно отпущенного по ранению из плена, ни вполне лояльного отношения властей ГДР к его оставшимся в Восточном Берлине родственникам…
За дверью протопали, скрипя рассохшимися коридорными половицами, тяжелые шаги. Подошедший человек что-то негромко спросил у охранника и, получив ответ, повернул в замке ключ. И, пожалуй, только лог равнодушный металлический скрежет и спас Штайна от постыдного в его положении обморока.

* * *

В комнате, где ее заперли, несмотря на июль, было холодно. Очень не очень, но холодно. Сначала Юля думала, что это нервное, следствия перенесенного стресса. Не каждый день видишь, как на твоих глазах стреляют в живых людей, однако через полчаса поняла, что дело просто в отсыревших стенах. Странное место, ни какого ремонта, ну чистый бомжацкий подвал! Серые бетонные стены, ржавая кровать, на которую и сесть-то противно, не то что лечь, небольшое оконце под потолком. Похоже, и вправду подвал. Ни санузла, ни малейшего намека хоть на какие-то удобства. Журналистка безнадежно откинула крышку телефона, в очередной раз прочитав безрадостное «Поиск сети», и со вздохом захлопнула «раскладушку». Еще и связи нет наверное, из-за того, что она в подвале. Или телефон поломался, когда она его на землю уронила. В общем, полная безнадега. Вот тебе и официальная аккредитация, и профессионализм, и возможный грант! Кажущаяся недавно такой достижимой сверкающая перспектива вдруг оказалась… еще более достижимой. Вон она, эта перспектива, протяни руку — и достанешь. Серый сырой бетон, замусоренный пол, низкий потолок в разводах плесени, какие-то ржавые трубы вдоль стены. Три метра от одной перспективы до другой. Итого девять квадратов.
Ладно, скоро все закончится. Собственно, ее здесь наверняка ради собственной же безопасности и заперли — вон как там стреляли! Видимо, что-то пошло не так, мало ли, армия все-таки… Может, случайно выдали эти, как их, боевые патроны, — вот и постреляли друг друга по ошибке. Соответственно сейчас разбираются, кто виноват, решают. А к ней сейчас придет какой-нибудь офицер, хорошо бы, чтоб кто-то из красавцев — морпехов, но на худой конец сойдет и тот импозантный седой подполковник, и выпустит ее отсюда. Репортаж-то еще не готов, но зато что это будет за репортаж! Конфетка! Или нет, скорее бомба, самая настоящая бомба! Эксклюзив, одним словом. Редактор слюной захлебнется. А Лерку из светской хроники и Ольку из криминальной и вовсе стопудово жабы задушат. Насмерть. И никакие личные, читай, «постельные», знакомства с руководством не помогут! А заголовок? Ох, какой это будет заголовок: «Известная столичная журналистка С., рискуя жизнью…»
Словно отзываясь на ее мысли, дверь внезапно распахнулась, противно пискнув ржавыми петлями, и в комнатушку заглянул долгожданный офицер. Правда, не штатовский морпех и не седой подполковник, но тоже ничего. Только форма какая-то помятая и погон не видно. Зато мордашка ничего, смазливенькая, и плечи широченные.
— Пошли, — не ответив на ее улыбку, мотнул головой широкоплечий.
— А повежливее? — кокетливо наклонила голову Юля — А у вас какое звание? Майор?
— Вперед, я сказал, — не поддался тот. — Молча. Говорить станешь, когда разрешат.
— Фу, как грубо… — Довести фразу до конца журналистка не успела — офицер пребольно сжал ее плечо рукой и просто выпихнул в коридор, причем с такой силой, что она едва не вмазалась в противоположную стену.
— Пошла вперед, я следом. Начнешь рыпаться — будет больно, обещаю. А эт-то еще что? — Стальные пальцы грубо вырвали из ее вспотевшей ладошки коробочку телефона. — Твою мать, приказал же обыскать! Идиоты, б…дь. Ладно, пошли…

с. Чабанка, военный городок БС-412, 17 июля 1940 года 

— Да ты что, сержант, совсем рехнулся?! — Генерал-майор Матвей Васильевич Захаров очумело взглянул на застывшего рядом с запыленной «эмкой» адъютанта. — Что значит «не пропущу»? Ты что, не видишь, кто я?
— Так точно, вижу, — едва не теряя от ужаса сознания, выпалил в ответ часовой. Но не пущу. Это приказ лично начальника особого отдела и товарища коменданта.
— Тьфу ты — в сердцах сплюнул в мелкую причерноморскую пыль генерал. — А ты красноармеец, молодец, смелый. Ладно, зови сюда кого-то из них. Телефон-то на КПП есть?
— Так точно, есть.
— Ну, так звони, несчастье. — Нисколько не заботясь о чистоте кителя, Захаров оперся о крыло автомашины и щелкнул крышкой портсигара, наблюдая, как упрямый часовой пятится в свою будку, гордо именуемую «северным контрольно-пропускным пунктом» Прежде чем прикурить от поднесенной адъютантом зажигалки, Матвей Васильевич расстегнул ворот, повертел головой:
— Уф, и жарко сегодня. Парит, дождь, видно, будет. Ну что там, боец, дозвонился?
Немного расслабившийся часовой появился на порожке:
— Так точно, товарищ генерал-майор, сейчас товарищ старший лейтенант государственной безопасности подойдет.
— Что? — удивленно поднял бровь Захаров. — Подойдет? А на хрена он мне здесь нужен, этот твой лейтенант? Что, не мог просто отдать приказ пропустить?!
— Не могу знать, товарищ генерал-майор, приказано передать.
— И все равно не пропускать? — полушутя переспросил тот, затягиваясь.
— Так точно, не пропускать, — не моргнув глазом, кивнул часовой. — Просили особо отметить.
— Да что тут за бардак творится?! — не выдержал наконец Захаров, яростно отшвыривая недокуренную папиросу. — Ладно, разберемся… — Он с удивлением взглянул на пустую руку и раздраженно полез в карман за портсигаром, однако закурить не успел: из КПП выскочил, на бегу оправляя гимнастерку, обещанный лейтенант госбезопасности.
— Товарищ генерал-майор, прошу прощения за вынужденную задержку. Старший лейтенант государственной безопасности Качанов. Разрешите обратиться… лично?
— Обращайтесь, — мрачно буркнул Захаров.
— Разрешите говорить с глазу на глаз?
Начальник штаба ОдВО смерил лейтенанта (интересно он и вправду нагловат или действительно случилось нечто настолько  из ряда вон выходящее?) тяжелым взглядом и кивнул.
— Куда?
— Сюда, пожалуйста, — старлей кивнул в сторону КПП. Адъютант дернулся было следом, но Захаров мотнул головой: останься, мол. Часовой также остался по ту сторону хлипкой дощатой двери.
— Товарищ генерал-майор, еще раз приношу извинения за столь необычный прием, но это был мой личный приказ. Никого не впускать и не выпускать. При неповиновении — часовому стрелять на поражение.
— И что, стрелял бы? — усмехнулся уже успокоившийся начштаба.
— Так точно, стрелял.
— И в меня?
— И в вас.
— Однако. Добро, лейтенант, я тоже не первый день живу. Понимаю кое-что. Давай выкладывай, что тут у вас произошло? Только вкратце, хорошо?
— Вкратце, боюсь, не получится. И для начала вам необходимо кое-что увидеть. Только отдайте вашим людям приказ оставаться на месте и не пытаться проникнуть на территорию. Думаю, через пять минут вы поймете, что это в их же интересах.
— А не круто берешь, лейтенант? — Матвей Васильевич в упор взглянул в его лицо, однако тот выдержал тяжелый генеральский взгляд.
— Очень прошу вас сделать это. Обещаю, сейчас вы все поймете.
— Хрен с тобой. — Начштаба выглянул наружу, отдав необходимые распоряжения. Автоматчики радостно загудели, спрыгивая на землю и разминая затекшие от долгого сидения в кузове мышцы. Адъютант смерил командира коротким непонимающим взглядом и, пожав плечами, присел на подножку автомашины, доставая папиросы. В конце концов, начальству виднее.
— Пошли, что ли, лейтенант?
— Так точно, идемте. Только вначале попрошу проверить мои документы. — Качанов протянул генералу удостоверение.
— Это еще зачем? — искренне не понял Захаров.
— Необходимость. Чтобы у вас не было сомнений в моей личности.
Начштаба пожал плечами:
— Не нужно, я вас прекрасно помню. Мы виделись во время приезда на батарею товарища Мехлиса.

* * *

— Вот это я и имел в виду, товарищ генерал-майор, — негромко произнес энкавэдист. — Теперь вы понимаете, почему я отдал такой приказ и оцепил территорию? И понимаете, чем может обернуться для нас, для всей страны любая, даже самая крохотная утечка информации?
— Понимаю… — рассеянно пробормотал Захаров, спрыгивая с опорного катка и отряхивая руки. — Значит, говоришь, с нескольких километров любую бронированную цель побьет?
Качанов, перед приездом начальника штаба успевший проштудировать написанный Крамарчуком « краткий справочник» с ТТХ захваченной техники, кивнул:
— Так точно. С трех-четырех километров способен гарантированно уничтожить любую современную бронетехнику, хоть снарядом, хоть ракетой. Подобный танк будет разработан в Харькове в шестидесятых годах, а модернизирован и вовсе в следующем веке. А вон те легкие танки — это на самом деле гусеничные бронетранспортеры для пехоты или десанта. Все плавающие, скоростные, тот, что поменьше, можно еще и с парашютом сбрасывать. Также захвачено много авто-техники и стрелкового оружия, в том числе противотанковые ракетные гранатометы и зенитные системы, но сейчас нет времени на подробный осмотр.
— Н-да — Захаров задумчиво повертел в руках портсигар, предложил лейтенанту, но сам курить не стал. — Хорошо, лейтенант, я все понял. Вернее, я пока вообще ни хрена не понял, но твои действия вполне одобряю. Вы тут, говорят, еще и крейсер на дно положили?
— Эсминец, товарищ генерал. Американский ракетный эсминец. По моим данным, производство подобных начнется только в 1988 году, — вновь блеснул новоприобретенными знаниями Качанов.
— Вижу, нескучно у вас тут день проходит, — усмехнулся генерал, поворачиваясь к собеседнику. В чуть прищуренных глазах сверкали озорные искры. — Что ж, в то, что все это добро к нам на голову из самого настоящего будущего свалилось, я, пожалуй, поверю. Вопросом «как» задаваться не стану, «для чего» — тем более. Хотя и возможность провокации или чего-то подобного пока еще окончательно не исключаю. Вроде бы и доказательства в прямом смысле железные, но…
— Товарищ генерал-майор… — начал было лейтенант, но Захаров оборвал его взмахом руки:
— Давай без чинов, лейтенант. Это раз. Теперь второе. Поскольку глупым и недальновидным человеком я себя, прости, не считаю, есть у меня подозрение, что и все эти железяки, и даже утопленный эсминец — пустяк по сравнению с тем, чего я пока не знаю. Так сказать, прелюдия перед тем, что ты мне сейчас поведаешь. Так?
— Так, товарищ… простите, Матвей Васильевич. — Именно так. Я бы хотел, чтобы вы поговорили… с одним человеком.
— Поговорил?
— Да. И должен предупредить, что информация будет касаться не только грядущей войны с немцами и будущего нашей страны, но и лично товарища Сталина товарища Берии. — Старлей сделал паузу и, не дождавшись комментария, решительно докончил:
— Мне нужна ваша помощь. Это очень важно.
— Значит, грядущей войны, говоришь? — словно не обратив на все остальное никакого внимания задумчиво повторил Захаров. — И когда?
— 22 июня следующего года, около четырех утра. Закончится в мае сорок пятого в Берлине. Мы потеряем больше двадцати миллионов. Потеряем, если сейчас ничего не сумеем изменить.
Прищурившись, Захаров несколько долгих секунд глядел мимо лейтенанта куда-то в море, затем медленно отвел взгляд. Побелевшие от напряжения зло сжатые губы дрогнули.
— Двадцать миллионов, значит? Малой кровью на чужой земле? На провокации не поддаваться? Доигрались-таки! А ведь предупреждали, ведь спорили… А я ведь знал, знал, что так оно и будет! Добро, лейтенант, пошли, будем говорить.
Уже уходя, он бросил последний взгляд туда, где торчала из воды окруженная пенным буруном мачта потопленного корабля. Пятно разлившейся солярки и множество плавающих на поверхности обломков волны уже отнесли далеко в сторону, куда-то под срез высокого обрывистого берега. Зло и горько усмехнулся:
— Смотри-ка, а иногда даже полезно поддаваться на провокации, правда, лейтенант?
И, не дожидаясь ответа, решительно зашагал в сторону военного городка.

Глава 6

с. Чабанка, военный городок БС-412, штабное здание, 17 июля 1940 года 

— Знакомьтесь. — Заперев дверь, Качанов прошёл за свой стол, пристроил на краю фуражку Начальник штаба Одесского военного округа генерал-майор Матвей Васильевич Захаров. Подполковник… э… украинской армии Юрий Анатольевич Крамарчук.
Крамарчук, стоявший навытяжку перед вошедшим генералом, четко кивнул — отдавать честь с непокрытой головой было глупо, а где затерялось его форменное кепи он не помнил. Надо полагать, осталось в качестве трофея у «особого сержанта». Да и принял ли генерал РККА этот воинский знак от офицера несуществующей, как недавно выразился Качанов, армии? Вряд ли…
Захаров сдержанно кивнул в ответ и молча присел на пододвинутый лейтенантом стул. Снял фуражку, поискал глазами, куда ее пристроить, и положил по примеру особиста на край стола. Вытащил портсигар, щелкнул крышкой и неожиданно обратился к стоящему навытяжку Крамарчуку:
— Да не стойте вы… гм… подполковник,  присаживайтесь.
— Так точно, — сглотнул слюну тот, тяжело опускаясь на стул. Усталость все сильнее давала о себе знать, а уж учитывая, что за весь день он так ничего и не ел… Но расслабляться было рано: предстоял, возможно, самый главный разговор этого долгого сумасшедшего дня. — Спасибо, товарищ генерал-майор.
— Бросьте, — усмехнулся начштаба, — не разводите тут…  манеры. Вы не мой подчиненный. К счастью. Расслабьтесь. Да что вы на меня так смотрите?!
— Понимаете, я… — Крамарчук стушевался, взглянув на сидящего с каменным лицом лейтенанта.
— А вы говорите как есть. Не стесняйтесь. Уж постараюсь понять. — Захаров чиркнул спичкой из протянутого старлеем коробка, прикуривая папиросу.
— Хорошо. Если как есть, то я впервые встречаю живьем человека, о котором много слышал и читал в…моем времени.
— Что, я и в историю попал? — с делано равнодушной усмешкой переспросил тот, однако подполковник увидел в его глазах искренний интерес… и с трудом скрываемый страх. — И что же писали обо мне, гм потомки? Надеюсь, не одни гадости?
— Я не историк, товарищ генерал, в деталях могу ошибаться, но помню, что во время предстоящей войны вы спланировали и провели ряд успешных наступательных и оборонительных фронтовых операций. Кроме того, рискованный поступок и, по сути, нарушите прямой приказ командования. Вы заранее приведете округ в боевую готовность, займете приграничные укрепления и выведете войска из мест постоянной дислокации (Захаров едва заметно вздрогнул). Этим вы не только избежите тотального разгрома первых дней войны и сохраните боеспособность частей, но и фактически спасете всю авиацию округа, загодя перемещенную на не разведанные противником полевые аэродромы. — Крамарчук перевел дух, искоса взглянув на генерала. Захаров молчал, лишь окаменевшее лицо отражало испытываемые им чувства.
— После победы вы займете пост начальника Главного разведуправления, а в шестидесятом станете начальником Генерального штаба Вооруженных Сил Советского Союза. — Подполковник сделал еще одну паузу — приближалась кульминация (и самое опасное место) его рассказа, ради которого он буквально вывернул наизнанку собственную память, припоминая те или иные детали. — А вот теперь самое интересное, товарищ генерал. В начале шестидесятых, после конфликта с Никитой Сергеевичем Хрущевым, вас понизят в должности, и на свой пост вы вернетесь только после отстранения его от власти в 1964 году. Правда, вернетесь уже не только начальником Генштаба, но и первым замом министра обороны. Пожалуй, все, остальное не столь интересно.
Захаров молчал, папироса в безвольно лежащей на колене руке успела потухнуть, но он этого даже не замечал. Молчали и Крамарчук с лейтенантом, прекрасно понимая, что их высокопоставленному гостю необходимо хоть какое-то время, чтобы как минимум просто прийти в себя. Первым заговорил Захаров:
— Хорошо, допустим, вы не врете. В конце концов, я сам спросил. Но это пока только слова. Да, я видел эти танки и бронемашины, но их хотя бы можно было пощупать. Что вы еще можете рассказать? Так сказать по существу? Например, об этой грядущей войне? Хоть какая-то конкретика у вас есть? — Генерал взглянул на потухшую папиросу и поискал глазами коробок.
— Есть. Война начнется 22 июня будущего года. Что самое страшное, в то время, когда немецкая авиация уже бомбила Минск и Киев, когда были уничтожены приграничные аэродромы и железнодорожные узлы, многие части на нашей западной границе продолжали исполнять директиву «не поддаваться на провокации». Им просто никто не сказал, что война уже началась, что можно и нужно вступать в бой. Разрешите еще один экскурс в… в ваше недалекое будущее?
— Давайте, — сдавленно согласился Матвей Васильевич. — Что уж теперь. Выкладывайте товарищ-господин подполковник, — все-таки нашел он силы пошутить.
— Насколько я знаю, у вас дружеские отношения с товарищем Жуковым, вроде бы даже на «ты». Так вот, накануне войны у вас состоялся… то есть, простите, еще только состоится,  разговор. Вы будете настаивать на передислокации войск к границе, но Георгий Константинович откажет, прикрываясь несогласием товарища Сталина. Но при этом добавит, что за прорыв в случае нападения вы ответите лично, своей, так сказать, головой.
— И что я?
Вы поймете намек, товарищ генерал, и начнете, и начнете готовить округ к боевым действиям. Осуществите поэтапную подготовку войск к прикрытию границы и заранее оборудуете позиции на случай оборонительных боев при отступлении, причем сделаете все это скрытно, не вызвав реакции со стороны НКВД. — Крамарчук виновато улыбнулся лейтенанту. — И не привлекая внимания вражеских разведок. В итоге потери среди ваших бойцов окажутся на несколько порядков ниже чем в других приграничных районах. Впрочем, об этом я уже говорил.
— Ясно. Спасибо, что разъяснили мою… дальнейшую судьбу. Продолжайте. Расскажите мне о войне. Ведь вы об этом хотели поговорить?
— Да. Но и не только. Как это ни дико звучит, сейчас есть куда более важные вещи, о которых вам необходимо узнать. Разрешите закурить?
Захаров нетерпеливо протянул подполковнику собственный портсигар и спички:
— Не тяните, подполковник. Коль уж начали, так продолжайте…

* * *

— Что ж, подполковник, я вас понял. — Захаров устало потер переносицу. — Очень даже хорошо понял. Страшные вещи вы тут порассказали, настолько страшные, что лично я даже склонен вам поверить. Война… да, ужасно, но не менее ужасно и все остальное. Страна, которой уже нет… обидно. Ладно, не о том разговор. На самом деле главное ведь не это, а некая возможность все изменить, так? И вам нужна моя помощь. Кстати, лейтенант, — генерал неожидан но взглянул на Качанова, — а ты не боишься? Ведь обратной дороги-то уже не будет?
— Не боюсь, товарищ генерал-майор. Товарищ Крамарчук (услышав обращение, Захаров вскинул было бровь, однако смолчал) верно утром сказал: это не какая-то сомнительная сделка. Мы должны доставить эту информацию в Кремль, любой ценой, но доставить. И я готов идти до конца.
— Смелый, молодец. Недаром у тебя и часовые такие смелые, что даже в генералов стрелять готовы. Хорошо С минуту на минуту сюда прибудут представители твоего ведомства, так что ты уж ими займись. Как — тебе решать, но о нашем разговоре, да и о, гм, товарище Крамарчуке  им, как мне кажется, знать необязательно. Думаю, это будет несложно, пускай пока железяками да остальными пленными занимаются. Насколько мне известно, товарища Старовойта сейчас в городе нет и не будет еще дня три, так что сюда приедет кто-нибудь рангом пониже. Но все равно, будь осторожен, меньше чем майора не пошлют, и копать он станет всерьез. От расследования тебя вряд ли отстранят, почему — сам понимаешь, но начеку будь в любом случае. Ну, а насчет наших дальнейших действий? Похоже, нам пока везет — завтра я должен лететь в Москву по недавним бессарабским делам, там постараюсь попасть на прием к наркому. Думаю, мне это удастся, есть каналы. А там уж… как кривая вывезет.
— Разрешите? — неожиданно подал голос Крамарчук. — Товарищ генерал, возможно, вам есть смысл взять с собой кое-что из захваченных «трофеев». Ну, как доказательство. Что-нибудь не слишком большое, но…
Захаров снисходительно усмехнулся:
— Глупости говоришь, подполковник. Если я собираюсь попасть на прием к Берии, то перед этим мне придется сдать все личные вещи и пройти досмотр. Хочешь, чтобы меня заставили объяснять, что за непонятные штуковины я с собой привез, с какой целью и как собирался их использовать? Не надо. Лаврентий Павлович и без того разберется. А вот эти, гм, материалы — генерал кивнул на исписанные Крамарчуком листы — я с собой заберу. И сам внимательно почитаю, и товарищу Берии покажу. Да и вообще, не стоит им пока здесь оставаться.
Лейтенант, — без перехода обратился он к Качанову, — вы оба хоть что-то сегодня ели?
— Никак нет, товарищ…
— Идиоты. Только мне голодных обмороков не хватало, еще и в подобной ситуации. Значит, слушай приказ: бегом раздобудь что угодно, хоть сухпай, и поешьте. И больше не пить, это тоже приказ. А то ощущается… амбре, понимаешь. Не стоит нарываться, ясно? Выполняй.
— Но…
— Никуда наш подполковник не денется. Я пригляжу.
Лейтенант, кажется, начавший что-то понимать секунду колебался, затем кивнул и вышел из кабинета, не позабыв закрыть дверь на ключ. Дождавшись, пока шаги особиста затихнут в конце коридора, начштаба ОдВО повернулся к Крамарчуку:
— Сам понимаешь, подполковник, вопросы вашего питания меня волнуют постольку-поскольку. Беспокоят другие, всего два. Первый — возможно, мне показалось, но когда ты говорил о товарище Жукове, ты чего-то недоговаривал. Это так? Нет, можешь, конечно, не отвечать, но если уж играть в открытую, то играть в открытую. Тем более что ты, по сути, как никто другой нуждаешься в моей помощи. И?..
— Так точно, товарищ генерал, — устало кивнул Крамарчук — интересно, сколько он еще продержится? Полчаса? Час? Разговор с Захаровым высосал из него последние остатки сил, и то, что он сейчас ощущал было уже даже не усталостью, а какой-то глубокой апатией. Безразличием. Еще и голова снова разболелась.
— К концу войны Георгий Константинович не был в особом фаворе у товарища Сталина, из-за чего в сорок шестом был отправлен командовать Одесским округом. В пятьдесят третьем он стал одним из активных участников преступного заговора против товарища Берии.
— Вот даже как? — Захаров задумался на несколько минут. — Интере-е-есно. Что ж, сделаем выводы.
Спасибо, что не побоялся рассказать. Надеюсь, что лейтенант об этом не знает?
— Нет.
— Правильно, молодец. И не смотри на меня так. Считаешь, если мы с Жуковым товарищи, я так уж ничего и не знаю, ни о чем не догадываюсь? Ошибаешься. Так-то. Тогда второй вопрос…
Прежде чем продолжить, Матвей Васильевич делано неторопливо достал папиросу, предложил Крамарчуку (подполковник, которого уже воротило от табака, отказался),  закурил. Как ни странно, Юрий знал, о чем он спросит. Догадался или просто поставил себя на его место. Да и о чем еще может спросить у гостя из будущего любой нормальный человек, как не о дате собственной смерти?
— Я вот спрошу сейчас, а ты ответь. Только не ври, как человек прошу, не как генерал…
— В семьдесят втором, — негромко произнес Крамарчук, не дослушав. — Вы проживете до семьдесят второго года и со всеми почестями будете похоронены в Кремлевской стене.
— Дату не помнишь? — тихим, будто разговаривая со старым другом… или вовсе с самим собой, голосом спросил тот, не поднимая головы.
— Нет, только год.
— Значит, хорошо пожил. И не зря. А сейчас, стало быть, и еще более не зря поживу! Э-эх… Ты не думай, подполковник, я тебе верю. И Качанов твой молодец, правильно все понял, рискнул. Продержитесь пару дней, а там уж все нормально пойдет. Если что — костьми лягу, но вас вытащу. Только если вдруг это самое «что» случится, вы уж молчите о наших разговорах, всего два дня молчите…
Ответить Крамарчук не успел — да и что было отвечать? Скрежетнул ключ, и вернувшийся Качанов выложил на стол две буханки ржаного хлеба, несколько банок тушенки и непривычного вида термос.
— Покушаете с нами, товарищ Захаров?
Спасибо, лейтенант, пора. — Генерал и на самом деле поднялся со стула, одернул китель, привычным жестом надел фуражку. Неожиданно жестко взглянул на Качанова:
— Лейтенант, мне нужно всего два дня, может, даже меньше. Но за эти два дня никто не должен узнать того, о чем узнал я, понимаешь? По крайней мере, некоторых деталей. Тот немецкий полковник и украинский майор, о которых говорил товарищ Крамарчук ты насчет них не дергайся, пусть пока идут в разработку. Что бы они ни показали, мы все равно сработаем на опережение. А потом все это уже просто будет неважным. Ты все понял?
— Так точно… — хрипло ответил старлей.
— Не провожай, дорогу найду. Больше нас вместе видеть не должны.
И, не прощаясь, Захаров вышел из кабинета.
Энкавэдист медленно подошел к двери, запер ее, так же неторопливо вернулся к столу с разложенным провиантом. Перочинным ножом вскрыл две банки консервов, нарезал, нещадно кроша прямо на пол, хлеб. Вытащил из ящика стола две ложки. Слегка одуревший от запаха свиной тушенки и свежего хлеба Крамарчук, глотая вязкую голодную слюну, молча ждал. Наконец понял, в чем дело.
— Успокойся, лейтенант, не о тебе он поговорить хотел. Личный вопрос. Какой, извини, не могу сказать. Мы сейчас оба в его власти, но я ему поверил. Похоже, и он мне… то есть нам.
Лицо Качанова, изо всех сил старавшегося скрыть свои чувства, мгновенно разгладилось, сделавшись не то умиротворенным, не то просто став лицом очень уставшего за день и голодного человека:
— Да я ничего, в общем-то, не имел… гм, ладно, давайте покушаем, а потом я подумаю, где вас спрятать. Из города только что звонили, мои коллеги уже выехали.
После обеда — или скорее ужина — сколько сейчас времени, подполковник мог определить лишь весьма приблизительно: наручные часы ему так и не вернули, а внутренний будильник от усталости и вовсе отказывался работать. Качанов снова куда-то ушел. Не позабыв, ясное дело, запереть дверь. Крамарчук же, удобно откинувшись на стуле (понятие «удобства», само собой было весьма условным), закурил очередную папиросу (какая мерзость, завтра же снова брошу!) и задумался. Точнее, попытался  это сделать — испытанное впервые за день ощущение сытости уверенно делало свое черное дело, и мысли подполковника текли все медленнее, с явной тенденцией к нулевой скорости. Итак, похоже, программа минимум по спасению собственной шкуры… и изменению истории СССР выполнена: генерал-майор Захаров отнюдь не мелкая сошка в реальности сорокового года. И ведь никто не поверит, а сам Матвей Васильевич, хочется надеяться, никогда и не узнает, с чего именно начались его воспоминания о генерале — с банальной черно-белой почтовой марки за 4 копейки, выпущенной в семьдесят восьмом году и бережно упрятанной молодым лейтенантом Крамарчуком под обложку кляссера! С портретом, подписью и годами жизни: «Маршал Советского Союза М.В. Захаров, 1898–1972». А кто в те годы не собирал марки? Кто-то автомобили или самолеты, кто-то флору и фауну, а он — известных военачальников. Вот и дособирался.
Ну а дальше-то уже проще было: курс истории Одесского округа и Великой Отечественной им в училище хорошо читали, да и замполит на своих занятиях любил «знания будущих офицеров проверять», оставалось только напрячься да вспомнить то, что казалось давно и прочно забытым. Плюс немного импровизации, конечно, куда ж без этого? Благо товарищ генерал-майор после виденных танков с прочими бронетранспортерами уже был готов  все это услышать и, главное, принять . А дальше, дальше поспать бы хоть пару-тройку часиков — это в ближней, так сказать, перспективе. А в дальней? В дальней все от незабвенного товарища Берии зависит. «Сегодня праздник у ребят, ликует пионерия, сегодня в гости к нам придёт Лаврентий Палыч Берия». Во-во, очень к месту вспомнилось. Главное, чтобы не вышло, как в другом стишке вот в этом: «Лаврентий Палыч Берия не оправдал доверия…»
Если поверит, если решится и захочет лично разобраться в происходящем (имея в виду и свой интерес разумеется, тот самый, который ему не дали реализовать в пятьдесят третьем!), все, будем надеяться, срастется именно так, как планировалось. Поскольку иного выхода на Самого не найти. Даже с учетом Матвея Васильевича.
Мысли текли вяло, еще и папироса, в отличие от привычных сигарет, постоянно тухла. Чуть задумаешься — и приходится снова чиркать спичкой. Да уж, прогресс шагнул далеко вперед, спасибо тем же — как их тут обзывают — САСШ, что ли? Именно… Пачку «Lucky Strike» в каждый солдатский рацион… ага. «Колумб Америку открыл, хороший был моряк, а заодно он научил весь мир курить табак…» Блин, что за чушь в голову лезет? С чего это его на дурацкие стишки потянуло?
Дверь распахнулась, вырывая подполковника из вязкой трясины усыпляющих мыслей. Ворвавшийся в кабинет наподобие маленького смерча — эх, молодежь, и откуда только силы берутся? — Качанов сноровисто расшнуровывал классический солдатский «сидор»:
— Переодевайтесь.
Крамарчук с удивлением глядел на вытаскиваемые из вещмешка вещи — галифе, гимнастерку, сапоги и фуражку с малиновым околышем.
— Давайте быстрее, товарищ Крамарчук, мне ещё нужно будет успеть вернуться и товарищу Макаров форму и мешок вернуть. Да одевайтесь же, не стоите Свое снимайте — и внутрь. Ну же!
Крамарчук наконец понял. И на самом деле, не идти ж ему по территории в своей украинской «комке» Образца 2003 — го со «старорежимными» погонами?! Через пять минут подполковника ВС Украины Юрия Крамарчука не было — вместо него перед старлеем стоял немолодой сержант НКВД. Форма пришлась почти впору, разве что ростом неведомый «товарищ Макаров»  был повыше, а комплекцией — послабее. Качанов торопливо запихал его камуфляж и берцы в мешок, затянул:
— Пошли, у меня на все про все полчаса.
— Куда мы? — Усталость временно отступила, и Крамарчук чувствовал себя почти бодро. Ну, процентов эдак на десять от номинала.
— На батарею. Там будет проще вас временно разместить. Идемте. Папиросы возьмите и спички. Вот еще пачка, берите, не знаю, сколько вам там отсиживаться. Все, пошли.
Из здания вышли через запасной ход и рванули через какие-то заросли, которых в привычной подполковнику реальности две тысячи восьмого не было. До расположения батареи добрались — читай «добежали» — ударными темпами, минут за пятнадцать. В первом, ближнем к военгородку, артиллерийском дворике их уже ждал молодой худощавый парень с лейтенантскими кубарями на петлицах.
— Нашел свободный кубрик? — не стал тянуть резину Качанов. — Если да, то пошли вниз. Зиновьев у нас?
— Так точно, товарищ капитан убыл к вам. Серега, а…
— Потом, все вопросы потом, Леша. Время. Да, знакомьтесь, — все-таки опомнился особист, — подполковник Крамарчук, лейтенант Ивакин. Все, дальше познакомитесь внизу.
Спустивших по знакомым бетонным ступеням (правда, на его памяти они выглядели лет на шестьдесят старше), Крамарчук оказался на первом ярусе батарейных казематов. Общая схема подземелий ему была знакома: в его время здесь располагались служебные помещения воинской части. А вот ниже он раньше ни разу не спускался: и второй уровень, и ведущие на КП и к генераторной потерны в восьмидесятых — девяностых уже были или затоплены почвенными водами или забутованы, от греха подальше, всяким строительным мусором. Шли они, судя по всему, именно на нижний уровень, причем спуск представлял собой просто четырехметровую шахту с вделанными в стену скобами. Дальше был коридор, освещаемый забранными в сетчатые плафоны тусклыми электролампами, и одна из многих металлическая дверь с ригельным запором, выкрашенная шаровой краской.
Помещение, три на два метра, Крамарчука ничем особо не поразило. Выкрашенные уже знакомой масляной краской бетонные стены, лампа под потолком, двухъярусная панцирная койка со скатанными матрасами, до боли знакомая армейская тумбочка и небольшой столик. Запаха сырости, как ни странно, не было: пахло бетоном, краской, пылью, еще чем-то неузнаваемым. Спустя миг Юрий понял: пахло нежилым помещением. В комнатушке просто еще никто не ночевал, потому, несмотря на введенную в строй еще в прошлом году батарею, здесь сохранился знакомый любому советскому человеку, хоть раз в жизни получившему долгожданный ордер на собственную квартиру, запах новостройки.
— Переодевайтесь. — Качанов поспешно вытаскивал из «сидора» его камуфляж. — Одежду давайте мне. Все? Отлично. Располагайтесь, товарищ лейтенант к вам позже зайдет. Да, вот чуть было не забыл… — Особист неожиданно вытащил из кармана галифе подполковничьи наручные часы. — А то еще пойдете время узнавать, — пошутил он.
— Леша, на пару слов.
Не прощаясь, особист выскочил в коридор, Ивакин, смущенно кивнув подполковнику, — следом. Несколько секунд Крамарчук еще слышал их шаги и обрывки не столько торопливой поспешности Качанова, сколько своим мыслям относительно новостройки, он плотно прикрыл дверь и не спеша оделся. Ощущать телом привычный, давно разношенный камуфляж было приятно и Юрий, раскатав один из матрасов (подушка вполне ожидаемо, обнаружилась внутри), с удовольствием растянулся на койке. Освещение, судя по отсутствию настенного выключателя, отключалось централизованно, но на то, чтобы искать где-то в коридоре рубильник, сил уже не было. Да, скорее всего, и не стоило этого делать: иди знай, как Ивакин на его самодеятельность отреагирует. В чужой монастырь, как известно…
Спустя минуту подполковник уже крепко спал.
— Отвечаешь головой, Леша, понял? — Качанов забросил за спину вещмешок, собираясь отправиться в обратный путь. Офицеры стояли на поверхности, медленно клонящееся к горизонту солнце отбрасывало длинные тени.
— Да кто он хоть такой, Серега, а?
— Кто? — Старший лейтенант на миг задумался. — Как тебе сказать… вот скажи, ты готов за Иосифа Виссарионовича жизнь отдать? Вижу, готов, молодец. Вот и сделай так, чтобы эти двое суток о товарище Крамарчуке никто не узнал. Никто, кроме меня, генерал-майора Захарова и товарища Сталина или товарища Берии, разумеется. А вот как ты это сделаешь, тебе решать. Тут, Леша, такая ситуация, что даже твой старый знакомый товарищ Мехлис с ходу не разберется. Я понятно объяснил?
— Ну… не совсем.
— Хорошо, объясню иначе. Ты американский эсминец на дно положил? Положил. И товарищ Захаров, к слову, очень тебя за это дело хвалил. Но ведь мы с ними не воюем, верно? Так вот, чтобы тебя и дальше хвалили, а не обвиняли в том, что ты неверно распознал ситуацию и поддался на провокацию, сыграв на руку классовому врагу, и нужно, чтобы о товарище подполковнике до послезавтра ни одна живая душа не прознала.
— Д…да. Послушай, а…
— Никаких «а», товарищ красный командир! И ты и я сейчас очень от него зависим. Тоже понятно? Вот давай. Придет срок, объясню, обещаю, а пока рано. Да и времени нет, — по-дружески хлопнув окончательно обалдевшего лейтенанта по плечу, особист побежал в сторону военного городка. Ивакин несколько мгновений смотрел ему вслед, затем коротко выругался и в смятении чувств затопал вниз по бетонным ступеням.

Глава 7

Москва, площадь Дзержинского, 8 июля 1940 года 

— Это все, товарищ Берия. И поверьте, если бы я не считал случившееся, простите за столь высокопарные слова, катастрофически важным как для будущего нашей страны, так и лично для вас с товарищем Сталиным, я никогда бы не решился…
— Бросьте, товарищ Захаров, — народный комиссар с трудом скрывал буквально распирающие его чувства. — Не нужно больше ничего говорить. Если то, о чем вы рассказали, соответствует истине хотя бы на треть… вы сами хоть представляете, что  тогда будет?
— Представляю, товарищ нарком, — усилием воли заставив себя взглянуть в невидимые за бликующими стеклами пенсне глаза Берии, твердо ответил генерал-майор. — Мы сумеем переломить ход истории и спасти нашу страну, избежав множества чудовищных ошибок.
Лаврентий Павлович криво усмехнулся, но в ответ ничего не сказал. Помолчав несколько секунд, он взмахнул рукой:
— Да присядьте вы, генерал, не стойте столбом, от этого ни мне, ни вам ясности не прибавится.
Захаров мельком отметил, что кавказский акцент в голосе всемогущего главы НКВД стал куда ощутимее, нежели в начале их разговора: Берия уже не скрывал волнения.
— Думаю, товарищ Захаров, вы прекрасно понимаете мои чувства. Как и то, что озвученные вами факты требуют всесторонней проверки. С другой стороны, открою секрет, у меня уже есть сведения о произошедшем, вот только они не слишком похожи на ваш… э-э вариант. — Берия помолчал. — Знаете, генерал, я еще ни разу не был в вашем городе. Как думаете, стоит побывать?
— Стоит, — с трудом сдерживая торжество — убедил все-таки, убедил! — кивнул начштаба.
— Ладно. У вас ведь еще есть дела в наркомате обороны? Вот пока ими и займитесь. А вечером… — Нарком внутренних дел сделал паузу, словно в последний раз мысленно взвешивая готовую сорваться с языка фразу. — А вечером мы с вами, товарищ генерал-майор. вылетим в Одессу. Вы верно сказали: обстоятельства требуют моего личного присутствия. Пожалуй, я даже не стану отрывать одесских товарищей от дел и предупреждать о своем визите — как считаете, правильно? — Берия испытующе взглянул на Захарова.
— Думаю, правильно, товарищ нарком! — твердо кивнул головой тот. — На месте вам будет куда проще разобраться и с произошедшим, и с его… участниками.
— Возможно, вы меня недопоняли, товарищ Захаров, — неожиданно для собеседника продолжил наркомвнудел. — Я имел в виду, что сообщать кому-нибудь о нашей поездке я категорически не рекомендую. Вообще никому . Ну, разве что, товарищу Сталину, конечно — пошутил он. — Ваш самолет полетит обратно пустым, я распоряжусь. Вы ведь один прилетели? Вот и хорошо, что один… — Берия кивнул, давая понять, что аудиенция закончена. — Идите, Матвей Вечером за вами заедут.
Захаров встал и, кивнув, двинулся к выходу, Негромкий голос наркома остановил его на пороге:
— Генерал, если все это действительно правда… знай, я своих людей никогда не забываю и не бросаю Просто помни об этом.

Расположение береговой батареи БС-412, 8 июля 1940 года 

Проснувшись, Крамарчук несколько секунд не мог понять, где он находится. Вокруг стояла абсолютная темнота и тишина, прерываемая лишь негромким равномерным гудением. Пошевелившись, подполковник услышал под собой негромкий металлический скрип, неожиданно и сразу припомнив все события вчерашнего, закончившегося этим подземным кубриком дня. Или еще сегодняшнего? Юрий на ощупь включил показавшуюся неестественно яркой подсветку циферблата, глянул на часы — почти пять утра. Значит, все-таки уже завтра, то есть восемнадцатое.
Вовремя вспомнив о наличии у кровати второго яруса — не хватало только ещё раз головой удариться, — подполковник осторожно сел на скрипнувшей койке. Так, гудит, надо полагать, вентиляция, свет же отключен по причине ночного времени и прочего отбоя. И что делать? Ждать до побудки в темноте? Не хочется, сон уже прошел, а это часа полтора. Пойти искать тот самый рубильник? Так чревато в такой-то темнотище — был бы фонарик или хоть какая-нибудь зажигалка… тьфу, ну и идиот, есть же спички! Спички обнаружились там, где он их вчера и оставил вместе с папиросами, — на тумбочке. А заодно рука наткнулась и на нечто незнакомое, чего раньше там определенно не было. Заинтересованный, он запалил спичку, поднял повыше. На тумбочке стояла алюминиевая солдатская миска с кашей и кружка с чаем, давным-давно остывшим и уже успевшим подернуться темной пленочкой.
На отдельной тарелочке лежали несколько кусков хлеба и два кубика прессованного рафинада. Ага, значит тот артиллерийский лейтенант — как там его, Ивакин? — вчера после ужина все-таки приходил. Наверняка это он свет и отрубил, поскольку после отбоя хотя бы дежурное освещение должно было гореть. Хотя кто их тут, в сороковом, разберет.
Спичка догорела, и задумавшийся подполковник зло зашипел, тряся обожженными пальцами. Зажег следующую и торопливо потопал к двери. Кстати, интересно, можно ли ее запереть снаружи? Вряд ли, все ж не гауптвахта, обычный военный объект. Дверь открылась простым поворотом ригельной рукоятки, бесшумно провернувшись на смазанных петлях, и необходимость тратить казенные спички отпала — в коридоре горело аварийное освещение, аж целая одна потолочная лампа, да и та, похоже, вполнакала. Подполковник оглядел коридор — пусто. Хотя чему удивляться? Напуганный Качановым по самое не могу лейтенант наверняка закрыл на этот уровень доступ, небось еще и часового у люка выставил, чтоб, значит, ни к нему сюда, ни он отсюда. Главное, чтобы с Зиновьевым конфликта не случилось: Ивакин-то, конечно, прикроется личным приказом особиста, и командир батареи ничего не сможет сделать, но вот как потом вместе служить? Не простит. Ладно, будем надеяться, капитан не обходит ежедневно все казематы, да еще и сейчас, когда и батарейному, и гарнизонному начальству определенно есть чем заняться.
Стараясь не шуметь, Крамарчук дошел до конца забивающегося тупиком коридора, без труда обнаружив на стене распределительный щит, выкрашенный темно-серой краской. Тумблеров оказалось больше, нежели ожидалось, но, поэкспериментировав с ними пару минут, он сумел включить в своем кубрике свет. Возвращаясь, проверил, осторожно открывая двери, остальные комнаты, боясь убедиться в страшном подозрении относительно отсутствующего туалета. Как выяснилось, ошибся: последняя в ряду дверь вела в небольшой, на два очка, клозет. Он же гальюн, если по флотски.
Оправившись, подполковник наскоро умылся над жестяным, непривычного вида умывальником: в кране, к его удивлению, была вода. Желтоватая от долгого стояния в трубах, идущая без особого напора, но была, а на краю корытообразного умывальника даже лежал ополовиненный кусок серого хозяйственного мыла. Насколько Крамарчук мог судить, его временное обиталище являлось чем-то вроде резервного блока для личного состава батареи, например для размещения больных или раненых красноармейцев во время боевых действий.
Покончив с гигиеническими процедурами, подполковник вернулся в кубрик, вяло поковырял ложкой остывшую слипшуюся кашу, выудив оттуда несколько кусочков мяса, съел кусок хлеба (хлеб был вкусный, наверняка сами пекли) и завершил завтрак холодным же чаем с сахаром вприкуску. Чай был так себе, а вот нарубленный кубиками рафинад, и внешне, и по вкусу ничуть не изменившийся со времен его собственной срочной службы, неожиданно доставил удовольствие, напомнив о годах нереально далекой юности. Той самой юности, что вчерашним утром вдруг то ли приблизилась, то ли, наоборот, отодвинулась еще на несколько десятилетий — сути последнего феномена Крамарчук так для себя и не уяснил.
Благополучно позабыв о вчерашнем решении бросить, Юрий закурил и в нарушение всех внутренних уставов улегся на койку. С другой стороны, что ему-то до тех уставов? В Красной Армии он вроде пока не служит, а, так сказать, гостит. «Ага, гость из будущего, — немедленно съязвил внутренний голос, — за кефиром пошел, а тут пираты… в фуражках с малиновыми околышами». Загнав куда подальше не к месту проснувшееся второе «я», подполковник задумался.
Интересно, получится сегодня у Захарова его разговор тет-а-тет с Лаврентием Павловичем? Ох, только б получилось, только бы ничего не сорвалось ни по пути, ни уже в Москве! С другой стороны, раз начштаба именно сегодня  собирался в НКО, значит так случилось и в реальной истории, где он благополучно слетал и вернулся, так что за саму дорогу можно не переживать. Типа, самолет не упадет и вредители мину в салон не подложат. А вот поверит ли ему Берия? Сразу вряд ли, по крайней мере до конца — точно не поверит. Но вот что заинтересуется и поймет, что любая задержка в его собственном понимании происходящего играет сейчас против него, без вариантов.
Лаврентий Павлович вроде бы мужик деловой да хваткий, должен, ох должен с ходу въехать, что раз военачальник такого ранга, как Захаров, через голову вышестоящего командования доносит информацию до руководителя соседнего ведомства (еще и какого ведомства!), значит, и на самом деле случилось нечто совершенно из ряда вон выходящее. Поскольку рискует, и рискует сильно, — за подобное по головке не погладят. Если и вовсе оную не потеряешь, вместе с генерал-майорскими звездами и занимаемой должностью.
Да и на кое-какие исторические факты с конкретными фамилиями, что Юрий столь настойчиво доводил до начштаба, пожалуй, можно положиться: уж если и они  не заинтересуют наркома до стадии срочного вылета в Одессу, значит, подполковник Крамарчук совершенно ничего в жизни не понимает и вообще недостоин и дальше коптить небо. Благо, через одиннадцать месяцев уже будет кому его, это небо, коптить. Дымом от горящих советских городов, танков и самолетов. Один раз у Люфтваффе с Вермахтом это уже оченно качественно получилось, и ему как-то совсем не хочется, что бы и сейчас тоже. Впрочем, танки с самолетами — это-то ладно, железяки, других понастроят, а вот люди, особенно гражданские. Дети, женщины, старики.
Как-то незаметно, даже и сам не заметил, как именно, мысли Крамарчука перескочили с гражданских людей вообще на его собственную семью, и подполковнику стало неожиданно до боли стыдно. О других подумал, а о своих за весь вчерашний день только вскользь, в основном применительно к моменту… Нет оно все, конечно, понятно: сначала шок, да еще какой затем немыслимое психологическое и физическое особенно в его-то возрасте, напряжение, однако все равно отчего-то стыдно. Сын, жена. Костик и Галка. А ведь он для них погиб; как, собственно, и они для него! Поскольку теперь вовсе не факт, что его Галочка вообще появится на свет — до ее пятьдесят седьмого еще о-го-го сколько времени! А про отпрыска и вовсе говорить нечего: если будущая супруга еще вполне может благополучно родиться, то уж вероятность их встречи практически нулевая. Да и сколько ж ему тогда будет лет? Даже не смешно… Глобальные изменения истории, если верить тем же фантастам, процесс сродни лавине, и судьба одного-единственного человека ровным счетом ничего не значит. Что был, что не был, накроет и унесет в никуда. Эх, сынок, сынок, и зачем ты всеми этими книжками-то увлекся? И меня, так уж выходит, на свою беду просветил. Вот не было б всех этих твоих альтернативщиков, глядишь, тихонько сошел бы себе с ума еще утром да не терзался сейчас подобными мыслями. Вот разве что… подполковник замер. Но ведь до войны еще год! И, если ему поверят, если не отправят в лагеря или не подведут под расстрельную статью, он может попросить — да хоть Самого попросить — помочь! Разыскать родителей жены, вывезти их в безопасное место… так, а ну-ка стоп! — осадил себя Крамарчук, пытаясь ухватить какую-то важную мысль. Как ни странно, получилось. Мысль выглядела примерно так: но ведь и его родители тоже в опасности! Мать сейчас живет в селе под Одессой, отец трудится на заводе, и встретятся они только в сорок седьмом, красавец-фронтовик с солидным «иконостасом» на груди и без трех пальцев на руке и двадцатилетняя вагоновожатая одесского трамвая. В пятьдесят пятом родится он, точнее, родился.  Там, в другой истории.
Усмехнувшись тому, сколь быстро он стал считать эту  историю своей, Крамарчук продолжил размышлять: но ведь не факт, что теперь отец вернется живым с войны, а мать — между прочим, еврейка! — переживет оккупацию. И даже если и Одессу, и Крым не сдадут. где гарантия, что она не погибнет под бомбардировкой или от руки какого-нибудь урки, которого в той истории,  допустим, расстрелял на месте румынский патруль? И что это значит? Да только то, что, изменив историю, он, возможно, уничтожит самого себя. Но отчего ж тогда он еще существует? Отчего помнит о сыне и жене?
Голова ощутимо пошла кругом — размышлять о таких материях Крамарчук пока просто не был готов. Ладно. Прости, Галка, я постараюсь тебя спасти. И за то, что вспомнил о вас с Костиком только сейчас, прости, и вообще. Ну, а насчет остального? Не знаю, ох, не знаю… Помнишь, как ты мне, бывало, в шутку говорила: «Ну чего ты паришься, Юрок? Ты ж у меня подполковник, а не академик. Тебе думать устав мешает». Юмористка кареглазая. Впрочем, он ведь действительно не академик, он просто офицер двух несуществующих армий, советской и украинской. А примут ли его в Красную Армию — тот еще вопрос. Жаль, портмоне Качанов так и не отдал — можно было б хоть на ваши фотографии глянуть. Надо будет попросить. Хотя есть ли они в этой реальности, эти фото?
Глаза неожиданно защипало, и подполковник лег на бок, отвернувшись к бетонной стене. Захотелось выключить свет, но вставать было лень. Мысли о семье оказалось слишком тяжелым испытанием, и, что бы хоть как то отвлечься, Юрий попытался перечислить в уме все известные ему недостатки ранних выпусков «Т-34» и причины их частых выходов из строя, однако это не помогло, и он снова сел на койке. Потер глаза, закурил — и неожиданно для себя вдруг вспомнил, как они впервые встретились с будущей супругой…

Одесса, аэродром «Школьный»,18 июля 1940 года 

Серебристый «Дуглас» родной американской сборки снизился, делая последний круг над аэродромом, и плавно зашел на посадку. Самолет коснулся полосы строго напротив пятиметровой посадочной «Т» и парой секунд спустя уже катился по летному полю, покрытому пожухлой, выгоревшей на июльском солнце травой. Никаких особенных обозначений на дюралюминиевых бортах не было, только черная надпись «Аэрофлот» на носу да регистрационный номер Гражданского воздушного флота СССР-0275 на фюзеляже и крыльях. Пилот убавил обороты двигателей, направляя самолет прочь от одноэтажного здания аэровокзала с башенкой КДП над крышей, в сторону одному ему ведомой стоянки, возле которой застыли три черные лакированные автомашины, уже успевшие покрыться воспетой еще Пушкиным одесской пылью. Немного поодаль переминались с ноги на ногу оцепившие добрую половину летного поля вооруженные люди в фуражках с малиновыми околышами.
«Дуглас» остановился, трехлопастные винты в последний раз дернулись, замирая. К открывшейся пассажирской дверце подбежали двое — судя по ромбам на петлицах, старший майор и комиссар третьего ранга НКВД. Еще несколько встречающих почтительно замерли подле автомобилей. Сопровождавший полет майор госбезопасности распахнул дверцу и, оглядевшись, сноровисто установил лесенку и сбежал вниз, замерев рядом с трапом. Первым на землю сошел Захаров, нарком внутренних дел спустился следом.
Берия был одет в легкую летнюю рубашку и простые парусиновые брюки, что, судя по замеченной генералом реакции встречающих, оказалось для них неожиданностью. Начштаба усмехнулся про себя: наверняка это был самый безобидный из заготовленных всемогущим народным комиссаром сюрпризов! Так и оказалось — нетерпеливо взмахнув рукой, Лаврентий Павлович прервал торопливый доклад комиссара, предупрежденного о прибытии высокого гостя уже после вылета из Москвы, кивнув в сторону авто:
— Давайте не станем терять времени, товарищи. Поехали.
— К…куда? — запнулся комиссар третьего ранга, инстинктивно бросая взгляд на разом побледневшего старшего майора.
— Куда? — делано удивился наркомвнудел, поправляя знаменитое пенсне. — А, так вы даже не знаете, куда? Интересно, правда, Матвей Васильевич? — выделив голосом его имя-отчество, Берия обернулся в сторону генерал-майора:
— Может быть, вы тогда вызовете свою машину из округа? Раз мои сотрудники даже не в курсе, что у них тут происходит и куда мне сейчас стоит ехать в первую очередь?
Несколько бесконечно долгих секунд Берия добивал взглядом уже и без того едва живых от ужаса встречающих, затем быстрым шагом двинулся к одной из автомашин. почти физически ощущая спиной взгляды комиссара с майором, поспешил следом. Оказавшись возле &lt;&lt;эмки&gt;&gt;, Лаврентий Павлович распахнул заднюю дверь, кивком приглашая Захарова внутрь. Комиссара третьего ранга, первым успевшего добежать до автомобиля, решительно оттер мощным плечом прилетевший с Берией майор, занявший сиденье рядом с водителем. Берия сел последним, обратившись к впавшему в ступор шоферу:
— Дорогу на четыреста двенадцатую батарею знаете, товарищ сержант? Вот и хорошо, тогда поехали.
Совершенно обалдевший шофер — насколько генерал понимал, ехать наркому согласно плану встречающей стороны предстояло совсем в другой машине — послушно завел мотор и мягко тронулся с места. Захаров быстро взглянул в запыленное заднее окно: оставшиеся не у дел встречающие спешно грузились в оставшиеся авто. Оцепление же и вовсе бестолково топталось на месте, не зная, что делать.
Неожиданно наклонившись к нему, Берия негромко произнес:
— Не волнуйся, генерал, так надо. Небольшая встряска им не повредит, а расстреливать я пока никого не собираюсь. Кстати, если хочешь, кури.
Имеющий свое мнение относительно «небольшой встряски» Захаров от предложения наркома отказался: курить в присутствии Берии казалось совершенно немыслимым. Хотя сказано было с явным подтекстом, и генерал намек на еще большее сближение истолковал верно. Интересно, хватит у того майора с комиссаром мужества доехать до батареи или прямо по дороге застрелятся? А ведь нарком, похоже, и вправду ничего против них не имеет. Хорошие же у него шуточки!
Берия же, приоткрыв ветровое окошко, расслабленно откинулся на спинку сиденья:
— Да, тесновато тут, все-таки у американцев машины куда просторнее. Надо будет обсудить с товарищами из автопрома этот вопрос. Ну, после того как мы более важные дела порешаем, конечно, — с усмешкой докончил он. — То, что не куришь, — это хорошо, Матвей Васильич, я, знаешь ли, табак не особенно жалую. А вот стесняться не нужно, скоро нам не до стеснений станет, так мне кажется.
Проскочив мимо КПП на выезде с аэродрома, автомобиль запылил по ведущей в город грунтовке…

* * *

Заслышав в коридоре торопливые шаги лейтенанта, Крамарчук поднялся с койки, привычным жестом пригладил ежик седых волос. Ну, судя по времени, началось. Да и Ивакин, похоже, спешит — в пошлый раз, когда тот приносил ему обед, так не торопился. Значит, генерал-майору все удалось, и Берия уже здесь.
Дверь без стука распахнулась, в проеме показался лейтенант, и на самом деле какой-то взъерошенный:
— Вы не спите, товарищ командир? Хорошо. Собирайтесь, нас уже ждут.
Кивнув, Крамарчук оглядел помещение, забрал со столика папиросы и спички и даже нашел в себе силы улыбнуться:
— Бедному собраться… ну что, пошли, лейтенант? Приехал, я так понимаю?
Ивакин помедлил с ответом, видимо, прикидывая, насколько он вправе отвечать на подобные вопросы:
— Да, товарищ народный комиссар внутренних дел уже здесь. Товарищ Качанов с ним.
— Тогда пошли. — Подполковник решительно покинул уже успевший порядком надоесть кубрик. Конечно, он не весь день просидел в четырех стенах — выходил на «прогулки» по коридору, кое-как вымылся до пояса в санузле и даже привел в человеческий вид берцы, стребовав с принесшего обед лейтенанта банку ваксы и щетку. Вакса оказалась жутко вонючей, словно пришедшей из времен его собственной срочной службы в СА, а щетка облезлой и задубевшей так, что пришлось расставаться с носовым платком, использованным в качестве бархатки.
Против ожидания, наверху их никто не встречал, видимо, и Качанов, и его «особые сержанты» вкупе с приехавшими из города и округа чинами сейчас кучковались где-нибудь неподалеку от столичного гостя. Так, на всякий случай. Подполковник собрался было предложить Ивакину перекурить по дороге, но вовремя понял, что едва стоящий на ногах после полутора суток непрерывного напряжения, затурканный лейтенант его просто не поймет, и торопливо затопал рядом. Несмотря на то что впереди его ждал, возможно, главный в жизни разговор, Крамарчук отчего-то нисколько не волновался. Вот вчера еще волновался, и когда с Качановым разговаривал, и когда Захарова убеждал, и утром тоже, а после — как отрезало. То ли перегорел, то ли мысли о семье так на него подействовали. Смешно, конечно, но больше всего его сейчас занимали плавно покрывающиеся пылью только что вычищенные ботинки.

с. Чабанка, военный городок БС-412, 18 июля 1940 года 

Опираясь на протянутую майором руку, Берия спрыгнул на землю и задумчиво отряхнул запыленные ладони. Захаров так до сих пор и не понял, кем является для него этот неразговорчивый майор с пронзительными внимательными глазами — не то ординарцем, не то охранником, не то особо доверенным лицом. Или, что скорее всего, сочетает все эти обязанности.
Прищурившись, нарком взглянул на приземистую громаду танка, словно решая, стоит ли тот его дальнейшего внимания, постучал согнутым пальцем по прикрывающим борт коробкам активной защиты, зачемто потрогал резиновый фальшборт. Оглянулся на застывших позади Захарова с Качановым:
— Интересная конструкция, верно, товарищи? Тесновато внутри, правда, но раз так нужно, то не мне и судить. Пусть компетентные товарищи разбираются. Но вообще — впечатляет, честно скажу, очень впечатляет. Нет, я конечно читал ваш рапорт, товарищ Захаров, но, признаюсь, в реальности машина выглядит куда более эффектно. Вот только одно плохо, товарищ Качанов — я так понял, среди этих ваших задержанных не оказалось ни одного танкиста?
Напрягшийся было лейтенант заметно расслабился:
— Не совсем верно, товарищ народный комиссар. Экипажи бронемашин к нам сюда, гм, не попали,  это так но есть один механик из ремонтной бригады, судя по знакам различия, танкист, так что должен разбираться. Мы, правда, его пока еще не допрашивали, так что он, боюсь, вообще не в курсе происходящего, но… Разрешите привести?
— Да, лейтенант, распорядись. Уж больно хочется этого зверя на ходу посмотреть, в движении, так сказать. И, кстати, где там этот твой всезнающий подполковник? Что-то вроде долго идет?
— Сейчас узнаю, товарищ народный комиссар, — все-таки побледнел Качанов. — Разрешите…
— Выполняй, выполняй, — нетерпеливо отмахнулся тот. Дождавшись, пока Качанов удалится на достаточное расстояние, Берия кивнул генерал-майору, переходя на уже ставшее привычным за время пятичасового полета из Москвы «ты»:
— Пошли, пока наш лейтенант бегает, покажешь мне еще те десантные танки и бронеавтомобиль, а потом сюда вернемся. Думаю, технику тут задерживать не стоит, так что завтра с утра распорядись относительно отправки железной дорогой на полигон в Кубинку. Так, на всякий случай. Состав пусть будет армейский, но охрана полностью из моего ведомства. Пустим зеленой улицей до самой столицы, если нужно, задержим все пассажирские поезда.
— Да, так будет лучше всего, Лаврентий Павлович. И так уж слишком многие видели технику.
— Ну, это уже точно не твоя головная боль, Матвей Васильевич. Да и кто видел? Из батарейцев, считай, вообще никто, спасибо Качанову, из гарнизонных и городских чекистов? Тоже разберемся. Задержанных, думаю, этим же составом отправим, незачем им тут оставаться, людей смущать. Может, так и не слишком правильно, но время не ждет. Тебя оставляю в Одессе присмотришься-послушаешь, кто, что да кому говорить станет, сам понимаешь, не маленький. И главное, помни, о чем я в самолете говорил: теперь, что б ни случилось, докладывать будешь только лично мне в любое время суток, понятно? Надежного человечка я с тобой оставлю, а потом все это и вовсе уже не будет иметь никакого значения.
Нарком остановился возле БМП (Захаров уже научился их различать, хотя поначалу боевые машины пехоты и десанта казались ему одинаковыми) и резко сменил тему, давая понять, что прошлый разговор окончен и задавать дополнительные вопросы пока не стоит.
— Ну, так что это за танки такие волшебные, что и плавают, и с самолета прыгают, и десант возят? Давай показывай, генерал, это уж точно твоя вотчина. А пушечка-то совсем маленькая, и калибр несерьезный. Странные у нас какие-то потомки, а? На танки чуть ли не гаубицу ставят, а сюда — почти что пулемет.
— Разные сферы применения, Лаврентий Павлович. Эта бронемашина в лобовых атаках участвовать не должна, ее задача идти следом за танками, обеспечивая пехоте высочайшую мобильность. А пушка? Насколько я понял из объяснений, ее бронебойный снаряд опасен чуть ли не для любого современного легкого или даже среднего танка. Плюс огромная скорострельность и большой объем боеукладки.
— Значит, немцы не так и глупы, да? — сделал из сказанного неожиданный вывод нарком. И, увидев, что Захаров его не понял, пояснил: — Они ведь на свои легкие танки тоже такой автомат ставят, верно?
— А, вы об этом. Да, совершенно верно, на «PZ-II» они устанавливают двадцатимиллиметровую пушку «Рейнметалл», но и только. Но это ведь не танк, этой машине на противотанковые пушки лбом не лезть.
— Хорошо, спорить не стану, тебе, генерал, виднее. — Приглушенный голос Берии доносился из десантного отсека боевой машины пехоты, куда он пролез через распахнутую заднюю дверь. — А здесь ничего, места много. Двери широкие, люки в потолке. Только с нашей-то винтовочкой все равно особо не развернешься, быстро наружу не выскочишь, автоматы армии нужны.
Впрочем, долго задерживаться он внутри не стал, а в БМД и вовсе только лишь заглянул, встав на гусеницу, через командирский люк. Мельком ознакомившись с устройством бронетранспортера и американской амфибии, Берия махнул рукой:
— Ладно, с железяками пусть наши специалисты уже на полигоне разбираются. Пошли обратно, вон уже и лейтенант вернулся и, насколько понимаю, наш гость из будущего.

Глава 8

— Товарищ народный комиссар, по вашему приказанию подполковник Крамарчук доставлен. — Наткнувшись на взгляд Берии, старший лейтенант сбился, скомкав концовку доклада.
— Ну, здравствуйте, Юрий Анатольевич, наслышан о вас, наслышан. — К удивлению всех присутствующих за исключением разве что невозмутимого майора), Берия неожиданно обратился к застывшему навытяжку Крамарчуку по имени-отчеству, видимо запомнив его еще во время рассказа Захарова. — Да не тянитесь вы… впрочем, если угодно, вольно. Я догадываюсь, что вы сейчас не слишком хорошо представляете, как себя вести, и это может здорово помешать нашему будущему разговору. А мне бы этого очень не хотелось. Категорически не хотелось, понимаете? Поэтому давайте уж лучше сразу как-нибудь так… неофициально.
Понимая, что всемогущий нарком ждет от него ответа, подполковник неуверенно кивнул:
— С…слушаюсь, товарищ народный комиссар… товарищ Берия.
— Лаврентий Павлович, — с легким нажимом поправил тот. — Зовите меня просто Лаврентием Павловичем, а с чинами и званиями разберемся позже. Не думаю, что вы не в курсе, как меня зовут. — Глава НКВД вдруг сделал быстрый шаг вперед и протянул руку. Не ожидавший ничего подобного, Крамарчук автоматически протянул ладонь навстречу. Рукопожатие Берии оказалось сильным, мужским.
— Вот и прекрасно, значит, познакомились. Товарищ старший лейтенант, — нарком обернулся к Качанову, лицо которого медленно начинало приобретать нормальный цвет: за то, как пройдет встреча (и, главное, какой будет реакция и поведение Берии), он переживал едва ли не больше остальных, — я вижу, вы распорядились насчет танкиста? Тогда пусть он продемонстрирует возможности этой машины.
— Слушаюсь, — почти радостно козырнул тот, делая знак стоящим метрах в двадцати людям — дюжему сержанту госбезопасности и щуплому пареньку в застиранном камуфляже. В руках парнишка нервно мял танковый шлемофон, не обращая внимания на елозивший по пыли разъем ТПУ. Крамарчук бросил в их сторону короткий взгляд: сержант был не тот, что вчера угостил его рукояткой по затылку. Видать, Качанов решил не искушать, или просто так совпало. Ну и ладно, мстить вообще грех.
Парнишку подвели к Берии, однако вид облаченного в мешковатый гражданский костюм невысокого, как и он сам, человека его, похоже, ничем особенным не поразил. Или скорее не вызвал в памяти никаких исторических ассоциаций. Подполковник судорожно решал, как поступить: ефрейтора он не знал, да и знать, если так подумать, не мог. Судя по всему, парнишка был явным «учебником», иными словами, механиком — водителем учебного танка, а этих ребят, как правило, даже начальство не трогает, требуя взамен — что бы хотя бы пара учебных танков на роту всегда были на ходу. Да что там не трогает, их и в наряд-то можно только по очень большому залету заслать! Отсюда и вылинявшая почти до белизны комка, и разношенные, явно офицерские берцы, наверняка выменянные у каптерщика за какую-то мелкую услугу. Что ж. такому машину доверить не страшно, даже с учетом присутствия наркома… который ефрейтору глубоко по барабану, — парень его просто не узнал. Если и вовсе о нем слышал. Опять же, не в форме, а что такое гражданский человек для человека военного? Верно, пустое место. Звездюлей не отвесит, на губу не отправит, мягко говоря, за несвежий подворотничок орать не станет. Безопасен, одним словом, разве что сигаретку стрельнуть, если начальство отвернется. Эх, знать бы, что именно он понял о происходящем! А то как бы не нарваться…
Берия с явным любопытством ожидал развития событий — как вскользь отметил Крамарчук, старавшийся ни на миг не упускать ефрейтора из виду, наркомвнудел, похоже, находил во всем происходящем некое одному ему понятное удовольствие. Ситуацию разрешил, как ни странно, сам танкист, столкнувшийся взглядом с подполковником и разглядевший его погоны и знакомые нашивки украинских ВС:
— Товарищ подполковник, — просияв лицом, он торопливо нахлобучил шлемофон, — ефрейтор Геманов по вашему приказанию прибыл!
— Танк на ходу водить умеешь?
— Так точно, на ходу. — Конечно, умею, — кивнул тот.
— Тогда, — Крамарчук обменялся коротким взглядом с кивнувшим ему в ответ Берией — продемонстрируй гостям его, так сказать, возможности. Значит, так, едешь на двадцати кэмэ до крайней левой акации вон в том ряду, разворачиваешься в направлении на дальние деревья, ориентир — крайнее справа. Разгоняешься до максимальной, на полпути делаешь короткую, снова разгоняешься, доезжаешь до акации, разворачиваешься и возвращаешься снова на двадцати кэмэ. Танк ставишь вон там, ближе не подъезжаешь. Все ясно?
— Так точно, ясно, че тут не понять. Крайнее левое дерево — правый подворот — максималка — короткая — снова разгон — крайнее правое дерево — полный разворот — и назад. Разрешите выполнять?
— Выполняй.
— Только пусть с тобой товарищ майор прокатится он всю жизнь мечтал на танке покататься, — совершенно серьезно сказал вдруг нарком. — Правда, товарищ майор? Куда ему сесть?
— Так в башню, куда ж еще. Пускай на командирское место садится, оттуда и видно все хорошо. Шлемофон там на сидушке висит… ну, наверное, висит, если духи не стырили. Только давайте я покажу, как люк стопорить, а то вдруг крышку сорвет. Она тяжелая, может и по башке заехать…
Бериевский ординарец, повинуясь кивку хозяина, довольно ловко влез на броню, скрывшись в танке. Крамарчук успел заметить, как, уже опускаясь в башенный люк, он отработанным движением расстегнул кобуру. Ефрейтор, застегнув шлемофон, забрался на башню следом, стопоря по-походному крышку командирского люка. Обойдя башню, он схватился за ствол орудия и привычно забросил тело в люк механика-водителя, на несколько мгновений пропав из виду, затем снова высунулся наружу. Крамарчук разрешающе махнул рукой.
— Товарищ народный комиссар… — предостерегающе начал Качанов, но Берия лишь пожал плечами.
— Не бойся, лейтенант, у меня хорошие кадры. Надежные. Присмотрит если вдруг что.
Старлей умоляюще взглянул на Захарова с Крамарчуком: в отличие от подполковника он-то никаких связанных с ефрейтором подробностей не знал, виды во всем происходящем явную угрозу наркому. Юрий осторожно кашлянул:
Лаврентий Павлович, он сейчас такую пыль поднимет, ничего не увидите. Давайте вон, на второй танк заберемся, сверху и обзор лучше будет, и пыли меньше.
Берия с усмешкой смерил Крамарчука взглядом и буркнул:
— Перестраховщики вы, товарищи красные командиры и украинские подполковники. Хотя, определенная логика в этом присутствует. Ну, хорошо, пойдемте на ваш танк. Жаль, бинокля нет.
Пока Берия, делано кряхтя, забирался на танк, ефрейтор запустил двигатель и прогонял его на малых оборотах, прогревая. Наконец двигатель взревел всеми своими восемью с половиной сотнями лошадиных сил, окутав корму густым сизым облаком сгоревшей соляры, и «Т-64» начал разворачиваться. По утыканной коробками АЗ лобовой броне «их» танка взбежал, оскальзываясь подошвами сапог, запыхавшийся Качанов, протянув Берии и Захарову пару неизвестно где раздобытых полевых биноклей — реплику наркома он услышал.
Управляемый ефрейтором танк меж тем выбросил еще одно дымное облако и тронулся, разгоняясь до заданной скорости и держа курс на «крайнюю левую акацию». Подвернув, боевая машина рванулась вперед, словно выпущенный из исполинской пращи сорокатонный снаряд, за несколько секунд разогналась километров до шестидесяти пяти и вдруг резко остановилась, мощно качнувшись вперед и едва не цепляя грунт срезом ствола. Искоса глянув на генерал-майора, Берия одобрительно хмыкнул, вновь поднимая к глазам бинокль. Корма «шестьдесятчетверки» подскочила кверху, опустилась, снова чуть приподнялась, но танк уже набирал скорость. Не доезжая до дальних деревьев считанных метров (поскольку бинокля Крамарчуку не досталось, на миг ему даже показалось, что танк не успеет остановиться, срежет ближайшую акацию бронированным лбом и выедет за пределы полигона), бронемашина лихо развернулась, выбросив из-под гусениц фонтан вывороченной глины, и двинулась обратно плавно сбрасывая скорость. Остановившись на указанном месте, танк несколько раз качнулся на амортизаторах и замер, негромко урча двигателем. Из люка показалась голова чрезвычайно довольного собой механика, а вот торчащее над командирской башенкой бледное лицо майора назвать так можно было бы с большой натяжкой. Прекрасно понимающий, в чем дело, Крамарчук с трудом сдержал улыбку — ясное дело, укачало беднягу с непривычки не на шутку. Как бы ефрейтор теперь недоброжелателя себе не нажил. Заглушив мотор, мехвод облапил пушку и легко выбрался наружу.
— Впечатляет! — раздался рядом голос народного комиссара. — Я бы даже сказал, очень и очень впечатляет.
Проигнорировав протянутую лейтенантом руку, Берия самостоятельно спустился на землю, крикнул механику:
— Товарищ ефрейтор, идите сюда.
Стоящий позади Крамарчук на всякий случай продублировал команду убедительным взмахом руки, благо нарком этого не видел. Геманов торопливо подбежал.
— Отлично вы с машиной справляетесь, товарищ танкист. Какая была максимальная скорость?
— Километров семьдесят перед короткой, думаю, выжал. После — чуток поменьше.
— А если быстрее? Смог бы?
— На грунте — нет, только на шоссе. Если движок разношен да отлажен и моторесурс не выработан, то километров пять еще можно выжать. Под уклон, может, и больше, я не пробовал. Хотя, все это, уже запредел, конечно. Стремно. Или движок запорешь, или гусянку потеряешь — и все, пипец котенку.
Если Берия и не понял сути последнего выражения, то вида не подал:
— А вот был такой танк, «БТ» называется, так он семьдесят три километра по шоссе идет. Слыхали о таком, товарищ танкист?
— Так он же колесно-гусеничный и эту скорость только на колесах выдаст, да и то по хорошей дороге, не по пересеченке. Да и что это за танк, так, жестянка. Броня никакая, рациональных углов почти нет, движок карбюраторный, гуськи узкие.
— Думаете?
— Ну, ясное дело. «БТ» — это ведь что такое? Танк захвата и удержания плацдарма до подхода основных сил. А для обороны или встречного боя он вообще не годится.
— Смотрю, вы, товарищ ефрейтор, в советских танках хорошо разбираетесь? Интересовались?
— Ага, на гражданке еще. В модельный кружок ходил, танчики там всякие собирал, раскрашивал. Типа, стендовый моделизм. Потому в танковые войска и попросился. Военком только плечами пожал: здоровье позволяет, рост тоже — иди, говорит, служи. Ну, вот и служу, уж дембель скоро.
Крамарчук мысленно застонал: ну вот и все, приехали! Он еще и танками увлекается! Вот уж точно, как переиначивал старую шутку один из его прапорщиков, «трындец котенку, острая задержка мочи не за горами». Ох, что ж делать — сейчас как сболтнет что-нибудь в духе Резуна — Суворова начитанное дите девяностых, блин — и все. Может, ему хоть кулак показать, пока Лаврентий Павлович не видит? Вдруг да поймет намек?
— Гм, ну хорошо. А вот скажите, товарищ танкист, какие же советские танки были лучше?
— Ну, для первого периода войны лучше всего «КВ» подходил, хоть и тихоходный, зато броню почти никакие немецкие пушки не брали. А потом «тридцатьчетверка», что ж еще? Хотя и она более-менее до ума доведенной только к середине войны стала.
— Это вы «Т-34» в виду имеете? — искренне заинтересовался Берия, и подполковник показал-таки разговорчивому «механу» из-за его спины кулак. Геманов с искренним недоумением зыркнул на начальника, и Крамарчук вдруг с особой остротой — с такой, что аж под ложечкой засосало! — осознал, что происходит ефрейтор, похоже, так и не понял, куда он попал и кто перед ним! Вообще не понял. Парень вел себя совершенно искренне, и это с точки зрения подполковника было самым страшным. Ох, он сейчас и наплетет, ох и наплетет…
Заметив взгляд механика, народный комиссар, не оборачиваясь, негромко буркнул:
— Товарищ Крамарчук, прекратите, пожалуйста. Не отвлекайте товарища танкиста.
«Товарищ танкист» по-своему истолковал слова вставшего на его защиту «штатского», мгновенно значительно поднявшегося в его глазах (еще бы, вон как подпола осадил, даже не оглянулся!):
— Простите, а у вас сигаретки не найдется? Свои-то у меня еще вчера отчего-то отобрали, а кто такие, я так и не въехал. Че-то тут с этими маневрами совсем не то…
Крамарчук замер, инстинктивно задержав дыхание. Ну, вот и все. Попросить закурить у самого БЕРИИ, и еще и не подозревая, что это именно он! Сейчас или Лаврентий Павлович что-то нехорошее скажет, или его верный майор парня пристрелит. Вон он, кстати, подошел, наконец, губы платком отирает, никак блевал за танком. Теперь точно не простит, прямо там же за танком и шлепнет.
Но подполковник ошибся. Или скорее недооценил главу всемогущего наркомата. Как ни в чем не бывало улыбнувшись, Лаврентий Павлович поправил пенсне обернулся к Захарову:
— Матвей Васильевич, у тебя папиросы есть? Угости товарища, очень прошу. А к вам, товарищ Качанов, замечание: что ж это ваши сотрудники у танкистов курево отбирают? Нехорошо. Прямо, понимаете ли, сплошные перегибы на местах. Разберитесь там…
Сказано было, разумеется, в шутку, но старлей инстинктивно кивнул, сдавленно пробормотав:
— Р…разберемся, товарищ Берия…
— Ух ты, какие папиросы! — ахнул Геманов, глядя на картонку в руках генерал-майора. — «Герцеговина флор». Класс. Такие, говорят, сам Сталин курил, я в кино про войну видел.
И в этот момент все и свершилось: до танкиста наконец дошел смысл сказанного старшим лейтенантом. Ефрейтор застыл с округлившимися от удивления глазами:
— Так вы че, тот самый Берия, что ли?! Ну, который со Сталиным в КГБ диссидентов расстреливал?! Не понял… А это… как вообще?! Не, ну я в натуре не понял… это вы что, к нам в будущее попали?!
Со стороны Лаврентия Павловича раздался негромкий всхлип, не то сдавленный кашель, не то с трудом сдерживаемый смех. Крамарчук прикрыл глаза. Приехали. Если сейчас Берия спросит его о Сталине, а тот ответит… что-нибудь,  то… Впрочем, нет, это вряд ли, при Захарове с Качановым он великое имя трогать не станет.
Первым нашелся генерал-майор:
— Берите папиросу-то, товарищ ефрейтор, что же мне так до ночи стоять?
Ефрейтор машинально вытащил из пачки три папиросы, две спрятал под шлемофон, третью зажал мелко дрожащими губами. Захаров с непонятным выражением лица чиркнул спичкой, поднес огонек к папиросе:
— Да прикуривай же, ефрейтор, приди в себя. Что ты как баба перед первой брачной ночью…
— Германов автоматически затянулся, с силой втянул в себя дым и вполне предсказуемо закашлялся.
Берия, отвернувшись, сотрясался, негромко всхпывая от смеха. И, глядя на его подрагивающую спину, неуверенно рассмеялись и все остальные, даже отошедший от головоломного катания майор и пребывающий в предынсультном состоянии Крамарчук. Не смеялся только мало что понимающий мехвод.
— Ладно, товарищи, посмеялись, и будет. Думаю мы с товарищем Гемановым еще пообщаемся. А то говорили мол, ни одного танкиста нет, а тут, понимаете ли, не просто классный механик-водитель, а еще и исторически, и технически подкованный. Товарищ лейтенант, отведите ефрейтора обратно, покормите и обеспечьте, гм, куревом. Завтра он поедет со мной в Москву.
Ну а мы, товарищи, — Берия поочередно оглядел подполковника и генерал-майора, осмотрим образцы стрелкового оружия, поужинаем и поговорим втроем. Я понимаю, день у всех был очень непростой, но отдыхать нам сегодня, боюсь, уже не придется. Все согласны? Вот и хорошо, тогда пойдем. Михаил Юрьевич, — впервые обратился он по имени-отчеству к своему ординарцу, — вы уже отошли от катания на танке? Отлично. Распорядитесь насчет маскировки бронемашин и ступайте за нами.
Не дожидаясь ответа, Лаврентий Павлович решительным шагом двинулся в сторону военного городка. Захаров, чуть улыбнувшись самыми краешками губ, пропустил вперед Крамарчука и пошел следом. На оставшегося за спиной майора он даже не оглянулся, стоило привыкать к новым правилам — к правилам, которым подчинялось самое близкое  окружение всемогущего наркома.

* * *

— Ну что ж, товарищи, давайте прощаться. — Стоящий у трапа давешнего «Дугласа» Берия поочередно протянул руку генерал-майору и старлею Качанову — Хотя, знаете, «прощаться» какое-то плохое слово, нам вместе работать, так что просто «до свидания». Матвей Васильевич, несколько позже я приглашу вас в Москву, и там мы обсудим судьбу Южного фронта и руководства им более подробно. А вы, товарищ Качанов — нарком улыбнулся, — готовьтесь сдать дела по батарее. Вас я забираю к себе, так что подбирайте грамотного преемника.
Убрав с лица улыбку, Лаврентий Павлович внимательно, будто стремясь разглядеть в его лице нечто новое ранее не замеченное, взглянул на лейтенанта:
Мне нужны по-настоящему преданные люди, и думаю, вы однозначно входите в их число. На следующей неделе придет предписание. Семью перевезете позже.
Качанов хотел было что-то сказать, поблагодарить, но Берия лишь покачал головой:
— Брось, лейтенант, неужели ты думал, что я оставлю тебя здесь? Свою преданность ты, так сказать, доказал делом, а остальное уже не тебе решать… Прощайтесь, товарищ Крамарчук, самолет ждет. — Народный комиссар, не оборачиваясь, поднялся по звенящему под подошвами трапу и скрылся в самолете.
Подполковник, не выспавшийся после проведенной в обществе Берии бессонной ночи, с темными кругами под покрасневшими глазами, пожал руку ободряюще подмигнувшему Захарову и пребывающему в спутанных чувствах старлею. Оставаясь верным себе, наркомвнудел до самого последнего момента ни словом не обмолвился о дальнейшей судьбе Качанова, так что все только что сказанное оказалось для него совершенным сюрпризом. Прекрасно это понимая, Крамарчук Дружески хлопнул его по плечу:
— Встретимся в Москве, лейтенант? Спорим, меня там под твое курирование отдадут? Хотя, может, ты и выше махнешь, будешь, вон как тот товарищ майор, при самом наркоме.
— Да ну вас, товарищ подполковник, — покраснел Качанов — похоже, шутливое предположение Юрия попало в самую точку, — скажете тоже. Кто я такой для Лаврентия Павловича?
— А вот увидишь, — хмыкнул Крамарчук, взбегая по трапу. — До встречи, товарищи!
Уже проходя между рядами смешных, с точки зрения человека начала двадцать первого века, авиакресел, Крамарчук неожиданно поймал себя на мысли, что он впервые за три этих поистине безумных дня чувствует себя абсолютно свободным. Все, что он замышлял, удалось. И если так пойдет и дальше, то он сумеет — точно сумеет! — не только изменить к лучшему историю своей многострадальной Родины, но и вернуть семью. Пусть и не в том виде, как это было в его времени, но сумеет. Должен суметь. Второго шанса-то по-любому уже не будет.
Сидящие в хвосте задержанные («из вашего, товарищ Крамарчук, списка… с моими, так сказать, дополнениями», как выразился вчера Берия) с явным непониманием смотрели на грустно улыбающегося подполковника в помятом камуфляже, неловко поднимающегося в направлении пилотской кабины по наклонному дюралевому полу. Всего с собой народный комиссар взял лишь девять человек: майора Виткина, полковника Штайна, журналистку Юлю Соломко, явно понравившегося ему ефрейтора Геманова и пятерых офицеров с потопленного «Макфола». С остальными офицерами, в основном рангом не выше лейтенанта, Берия вкратце переговорил еще вчера, благо переводчики нашлись. Дольше всех в предоставленной Качановым комнате задержался, ясное дело, его соотечественник. Берия вышел мрачным, коротко выругался по-грузински и несколько минут молча ходил по коридору немой вопрос Крамарчука он лишь отрицательно покачал головой: «Не обращайте внимания, это личное» — и больше эту тему не поднимал.
Журналистку, поначалу не вошедшую в список забрали с собой исключительно по настоянию подполковника, поскольку остальных отправили спецсоставом с техникой, оружием и сотнями прочих, не принадлежащих этому времени «артефактов». И Юрий хорошо себе представлял, каково ей будет трястись двое суток в поезде образца сороковых годов — состав формировали в экстренном порядке, и было крайне сомнительно, что людей разместят в комфортабельных вагонах. Ну, в теплушках, конечно, не повезут, подцепят пару обычных плацкарт, но…
Крамарчук уже почти прошел мимо, когда в спину ему ударил злой и язвительный шепот Виткина:
— Что дыбишься, Крамор? С самим Берией летишь? Друганы теперь, да? Полизал чего и кому следует, и результат не замедлил себя…
Резко обернувшись, подполковник выбросил мгновенно сжавшуюся в кулак руку. Напоровшись на его кулак, Виткин со всхлипом откинулся на спинку кресла. Не успевший вмешаться долей секунды раньше сержант НКВД из сопровождения тут же скрутил его, опрокидывая в проход и заламывая за спину руки. Майор сдавленно ругался, но сопротивления не оказывал, только шмыгал разбитым носом.
Берия встретил Крамарчука усмехающимся взглядом:
— Ты чего дерешься, Юрий Анатольевич? Задержанных бить нехорошо.
— Настроение, гад, испортил, — разом отбросив — эх, да будь что будет! — всякие понятия о субординации. буркнул Крамарчук, опускаясь в кресло.
— Привыкай, — неожиданно благодушно ответил Берия, — это только начало. Потом будет еще хуже, поверь, я знаю.
Лаврентий Павлович откинулся на спинку и прикрыл глаза:
— Понимаешь, те ради кого ты делаешь пусть даже самые правильные вещи редко бывают благодарны. Разве что их потомки. — Хотя, — он хмыкнул, — учитывая, что ты порассказал о нашем общем светлом будущем, я в этом уже глубоко не уверен. На, держи, — нарком протянул ему плоскую фляжку, — это хороший коньяк, грузинский. Я-то сам только вино пью) но фляжечку с собой вожу, на всякий случай. Ты выпей и спи. Нам пять часов лететь, как раз отоспишься за сегодняшнюю ночь. А я пока поразмышляю кое о чем…

Несмотря на то что уснуть под, мягко говоря не тихий гул работающих двигателей казалось нереальным, отключился Крамарчук почти мгновенно. Были ли тому виной наркомовский коньяк или накопившаяся усталость, но «дугласовское» кресло неожиданно показалось самым эргономичным в мире, и подполковник провалился в сон. В самый обычный, нормальный сон, даже со сновидениями.
Вот только сновидения эти оказались несколько необычными…

…Стоящий на трибуне Гитлер приветственно поднял руку. Мимо неудержимым потоком двигались великолепно вышколенные войска победоносного Вермахта. Слаженный грохот подкованных подошв по древней брусчатке, лязг идущей следом военной техники успокаивал, звучал в ушах сладкой музыкой, наполнял душу уверенностью в избранности арийской расы и неотвратимости грядущих побед. Обратившийся во всю эту мощь древний неуязвимый Зигфрид скоро вновь убьет своего дракона и искупается в его крови Красного усатого дракона, разумеется. И кровь его тоже будет красная.
Да, выбор сделан. Он решился и, вне всякого со мнения, согласится с разработанным Фридрихом планом. Блицкриг — какое замечательное слово! — и на самом деле не продлится более двух-трех месяцев. Восточные варвары получат хороший урок и навечно займут свое истинное место в этом несовершенном мире. Пока  несовершенном, поскольку уже совсем скоро вся Германия сделает все от нее зависящее, дабы на земном шаре воцарился поистине арийский порядок. Избранная раса не должна прозябать в нищете и тем паче не должна, просто не имеет права, унизительно зависеть от кого бы то ни было. Англия, Франция, Советская Россия… даже кажущаяся такой далекой Америка — какая разница? Пришло время расставить все точки над «I», все до единой точки! Пришло их, его время.  Больше Германия не станет стоять на коленях, и чудовищный, поистине фантасмагорический версальский позор уже никогда не повторится! Да, именно так: НИКОГДА! Источающая запах всеевропейского тлена химера парижской мирной конференции больше никогда не распахнет свои побитые молью крылья над Великой Германией! И гарантом этого станет он, фюрер Третьего и последнего германского Рейха!
Что произошло в следующий миг, не понял никто из стоящих рядом с Гитлером высших военачальников, но все они позже сходились в одном: голова Адольфа Шикльгрубера внезапно превратилась в невесомое алое облако и взорвалась. Именно взорвалась, разлетевшись мириадами кровавых брызг. Отброшенная непонятной силой заляпанная кровью фуражка, несколько раз перевернувшись в воздухе, упала на древнюю брусчатку вверх дном, будто бы мгновенно превратившись из атрибута практически безграничной власти в картуз просящего милостыню нищего. Обезглавленное тело диктатора качнулось взад-вперед и тяжело завалилось на бок — пораженные случившимся, люди даже не пытались подхватить его или просто задержать падение. Духовой оркестр еще продолжал греметь медью, солнце еще блестело на касках и сверкающих полированной сталью штыках поднятых на плечо винтовок, но все уже было кончено.
Версию о снайпере следователи отбросили сразу: ему просто негде было бы укрыться в радиусе действительного огня даже самой дальнобойной в мире винтовки. В этом можно было не сомневаться, ведь сотрудники службы безопасности загодя проверили чердаки и крыши всех прилегающих домов на километр от площади, опечатав ведущие наверх двери и люки и выставили подле наиболее опасных круглосуточные посты. А в том, что стрелять можно и с немыслимого расстояния в полтора километра, в этом времени  еще не знали…

…Ничем не примечательный серебристый «Юнкерс» шел над пригородными лесами, выходя на ведущий в сторону берлинского аэродрома Ной-Руппин воздушный коридор. Сидящий в салоне рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, глава одной из самых одиозных организаций мира, нервно сжимал вспотевшей рукой подлокотник кресла. В полученное несколько часов назад сообщение о гибели фюрера не верилось. Это просто не могло, не имело права оказаться правдой! Чудовищная ошибка, нелепая и чудовищная ошибка! С другой стороны, если это правда, сейчас кому-то придется брать власть в свои руки. Причем брать быстро, законно и… не оставляя соперникам ни малейшего шанса. Даже самого мизерного!
Собственно, разве есть другие кандидаты? Конечно, нет. Ну, не рассматривать же всерьез истеричного пропагандиста и болтуна Йозефа или хронического морфиниста Геринга? Даже не смешно, хотя последний, честно говоря, имеет все шансы. Точнее, «имел», поскольку сейчас, после гибели фюрера, единственный в империи рейхсмаршал уже вряд ли будет котироваться столь же высоко. Кто еще? Канарис? Не потянет, да и опасно давать разведке реальную власть. Генералитет? О нет, эти ребята должны четко знать свое место в нынешней иерархии и не пытаться прыгнуть выше головы вот и выходит, что кандидат-то, по сути, один — он сам!
Гиммлер расслабленно откинулся в кресле. Что ж, значит так тому и быть. Спасибо верным людям, сообщившим о гибели вождя намного раньше, чем страшная весть вышла за пределы Потсдаменплац. Он успеет вовремя…
Ни пилоты, ни единственный пассажир «Ю-52», конечно, не могли видеть застывшего на небольшой полянке в полукилометре от посадочной полосы человека в неприметной темной одежде с непонятной полутораметровой трубой в руках. Человек посмотрел на часы, прислушался и, опустив на лицо защитные очки, вскинул на плечо свое странное приспособление. Двигатели приближающегося самолета ревели все громче, и наконец подсвеченная закатным солнцем туша трехмоторного самолета появилась над верхушками дальних деревьев, заходя на посадку. Человек отвел пальцем предохранительную скобу, секунду сопровождал заходящий на посадку самолет расширенным концом своей «трубы», затем нажал спуск.
Вытянутое серебристо-серое тело ракеты «9М39», оставляя за собой дымный шлейф, рванулось вслед снижающемуся «Юнкерсу», спустя несколько мгновении соединившись с одним из его моторов в огненном урагане взрыва. Практически полностью потеряв левую плоскость, самолет беспомощно закувыркался и камнем пошел к земле, потянув за собой пылающее полотно загоревшегося топлива. Человек дождался, пока над кронами окружающих аэродром деревьев поднимется черно-рыжее уродливое облако взорвавшегося бензина, усмехнулся И скрылся в густых зарослях…

…Сорокатрехлетний рейхсминистр народного просвещения и пропаганды Пауль Йозеф Геббельс пребывал в весьма мрачном состоянии духа. Да что там «в мрачном» — его откровенно и пошло трясло причём справиться с этим, несмотря на все старания придворных врачей, он не мог вот уже который час. С другой стороны, не каждый день приходится видеть, как разлетается кровавыми лохмотьями голова величайшего человека! Самого фюрера! А ведь он стоял почти рядом, разве что отклонился, выслушивая доклад секретаря, чуть в сторону, когда все произошло. Потому его и не задело, гм, — Геббельс сглотнул, — тем, во что, волею неведомых сил, превратилась в одночасье голова Гитлера. А потом, когда стих оркестр, когда над изуродованным телом склонились стоящие на трибуне люди, он, поборов шок, задал себе вопрос: что дальше? Нет, обращение к народу Великой Германии нужно готовить уже сейчас, причем обращение достаточно проникновенное, но и не слишком конкретное, это-то понятно, но вот затем? История не терпит пустоты, и, значит, кто-то должен занять освободившееся место. И как можно скорее, ибо нельзя допустить разброда. Толпа должна знать, что власть остается властью даже тогда, когда враги Рейха… ну, в общем, ясно. Кто-то… кто?
Пытаясь отвлечься от мрачных, хоть и весьма многообещающих в будущем мыслей, Геббельс взглянул в окно. Мимо бронированного лимузина проносились берлинские кварталы, живущие своей жизнью, не зависящей от его душевных терзаний. Страшная весть еще не успела охватить столицу, частично стараниями его ведомства, главным же образом — благодаря отлаженной работе вездесущей Geheime Staatspolizei. Это было правильно, поскольку той самой, уже помянутой выше толпе пока рано было знать истинное положение вещей. Гейдриху, конечно, пришлось сегодня изрядно попотеть, но оно того стоило.
Завтра утром… завтра утром он, Пауль Йозеф Гебельс, выступит с обращением к нации. Выступит.
Сплотит вокруг себя народ. Очертит круг того, что необходимо будет выполнить в самое ближайшее время. Несколько потеснит конкурентов… и собратьев по партии в конце концов.
Машина свернула на ведущую за город автостраду, водитель увеличил скорость. Геббельс отвернулся от окна откидываясь на сиденье и прикрывая глаза. Еще несколько минут, и он окажется в тишине и покое загородной виллы. Немного отдохнет и засядет за текст утреннего обращения. Народ должен узнать правду, конечно, исключительно в том виде, в каком это выгодно НСДАП и самому рейхминистру Геббельсу, разумеется.
На последнем перед съездом с шоссе повороте пришлось притормозить. Возле просевшего на спущенных задних скатах «Бюссинга» с тентованным кузовом толпились полицейские, о чем-то отчаянно ругаясь с разводящим руками чумазым водителем. Рейхсминистр брезгливо поморщился: вот и этот грязный шофер ведь тоже народ, тот самый, к которому он должен завтра обратиться с пока еще не написанной речью.
Завидев правительственный кортеж, полицейские оттерли незадачливого водителя в сторону и вытянулись по стойке «смирно». Геббельс отвернулся от окна — и в этот момент грузовик исчез, превратившись в огненно-белый мазок, будто по ошибке нанесенный на холст исполинским живописцем. Почти тонна загруженного в кузов тротила не оставила сидящему в бронированном «Мерседесе» министру ни единого шанса уцелеть…

…Помянутом скоропостижно погибшим в авиакатастрофе Гиммлером рейхсмаршалу Герману Вильгельму Герингу было плохо — Последние годы он пытался — не сам, разумеется, а при помощи лучших врачей Рейха — избавиться от приобретенной после «Пивного путча» и ранения зависимости от морфина, однако особенно в этом не преуспел. Вот и сейчас, запершийся в своем роскошном кабинете, Reichsmarschall des Grossdeutschen Reiches дрожащими руками вытащил из стола заветный ящичек. Гитлера больше нет, значит, со дня на день придется решать вопрос о преемнике. После Польши и Франции, где возрожденное и Люфтваффе сыграло едва ли не главную роль, он определенно был в фаворе, вот только…
Несмотря на любовь к красивой жизни и пагубное пристрастие к наркотику, Геринг отнюдь не был глупым человеком. Даже тогда, восемнадцать лет назад едва только познакомившись с бывшим ефрейтором-акварелистом, он уже знал, на что идет и что хочет получить в итоге. И две полученные в бедро пули не остудили его пыла… Припомнив о ранении и нагноившейся ране, Герман едва ли не против воли вновь коснулся подрагивающими от наркотической абстиненции пальцами лакированной крышки: ну да, именно с того австрийского госпиталя из далекого двадцать второго года все и началось. С трудом сдерживаемые боли, инъекции морфия, последовавший за этим нервный срыв и помутнение рассудка. Это не вошло в преподаваемую в школах современную историю Германии, но это было. Да, собственно, сейчас не о том речь: буквально не сегодня завтра власть в Германии должна перейти к достойному. А кто этот достойный? Он? Но ведь верного соратника и старого товарища по партии Адольфа больше нет, и, значит, нет и никаких гарантий. А занять верховный пост величайшей империи мира хочет отнюдь не один только бывший командир эскадрильи «Рихтгофен», главный германский егерь, создатель и первый начальник гестапо и главком Люфтваффе есть и другие. Увы, но они есть…
Пробормотав под нос короткое ругательство, рейхсмаршал все-таки открыл коробку, и спустя несколько минут его глаза масленно заблестели. Все не так плохо. Адольф его ценил — это факт. И значит, даже если в этой гонке, что начнется в ближайшие часы, выиграет другой, в накладе он в любом случае не останется. Один только концерн «Герман Геринг Верке», основанный на десятках конфискованных у евреев заводов, дорого стоит! Да и все остальное тоже. В общем, может и не стоит не стоит столь уж сильно бороться за верховную власть? В конце концов, как гласит вековая мудрость, «чем выше сидишь, тем больнее падать». Что сегодня и подтвердил погибший Адольф, потерявший голову, причем в самом что ни на есть прямом смысле.
Ощутив, что мысли уходят куда-то не туда, Геринг вызвал машину. Все, домой, в родной Шенхейд. Немного отдохнуть и с новыми силами окунуться в закулисные склоки и дрязги. А там уж… там уж посмотрим. Как бы то ни было, пока он все-таки фигура! Избранник самого покойного фюрера, один из его самых близких и давних соратников, стоящий у истоков партии ветеран, General-Feldmarschall der Flieger, в конце то концов!..
Адъютант привычно помог слегка потерявшему координацию движений генералу-фельдмаршалу авиации спуститься вниз и сесть в машину, черный бронированный «Мерседес» с нацистским флажком над капотом. Шофер, не спрашивая, куда ехать, завел мотор и осторожно тронулся с места; мотоциклисты сопровождения дисциплинированно пристроились впереди и сзади. И в этот момент выпущенная из «РПГ-26» граната с тандемной боевой частью ударила в двигатель автомобиля, прошивая его насквозь, до самого салона. Улицу ночного Берлина озарила короткая вспышка, завершившаяся всполохом взорвавшегося бензобака. Плавающий в ласковых волнах наркотического дурмана, рейхсмаршал Герман Геринг погиб, даже не успев этого осознать…

…Автомобиль подкатил к помпезному пятиэтажному зданию ОКВ на улице Тирпицуфер, остановившись возле высоких входных дверей. Адъютант выскочил первым, распахнул дверцу и застыл рядом, вышколено вытянувшись по стойке «смирно». Генерал-фельдмаршал Федор фон Бок выбрался наружу, надел фуражку, одернул китель и неторопливо двинулся в сторону входа. Адъютант с генеральским портфелем в руке двинулся следом.
Появившийся в начале улицы «BMW R75» с коляской и армейскими номерами нагнал генерала-фельдмаршала возле самого входа. Три пистолетных выстрела почти полностью потонули в треске мотоциклетного мотора, водитель которого тут же резко увеличил скорость. Фон Бок пошатнулся, проводил непонимающим взглядом уносящегося прочь убийцу и лишь затем начал падать.
Выронив портфель, адъютант поддержал его, медленно опустив на тротуар. Жить командующему группой армий «Север» оставалось меньше пяти минут. Этого времени охране и адъютанту не хватило даже на то, чтобы донести смертельно раненного генерала до медсанчасти ОКВ. О том, что подобная участь в самые ближайшие дни ожидает Гудериана, Паулюса, Кейтеля, фон Клейста и многих других попавших в некий секретный список военачальников Третьего рейха, он так никогда и не узнал…

…Покрытая отметинами пигментных пятен рука взяла из настольного прибора простой карандаш и на несколько мгновений замерла над разграфленным листом бумаги с вписанными в строки фамилиями и званиями. Первые десять фамилий уже были зачеркнуты. И сейчас карандаш скользнул по листу в одиннадцатый раз, перечеркнув еще одну строку — и еще одну жизнь.
— Федор… — с сильным кавказским акцентом произнес владелец карандаша. — Имя-то какое русское, а тоже, понимаете ли, Советский Союз не любишь. Ну да ничего, скоро полюбите, да…

… Немолодой седоватый человек в окровавленной форме капитана государственной безопасности вытащил из полевой сумки оборонительную гранату «Ф-1» и, растрачивая на это последние силы, распрямил усики предохранительной чеки. Постанывая от разрывающей раненую грудь боли, наполовину вытянул чеку и бессильно уронил руку с гранатой вниз.
Ничего, он справится. Вот только передохнет пару секунд. В любом случае, пусть уж лучше так, пусть он сам  это сделает, а не они. 
Скосив взгляд, человек взглянул в щель между бруствером и щитком лежащего на боку противотанкового орудия. Над перепаханным взрывами и гусеницами полем, на котором все еще чадили подбитые батареей ПТО танки, периодически щелкали одиночные выстрелы: немецкие пехотинцы добивали раненых. К нему шли двое, причем винтовка у одного из них висела на плече. Даже не боятся, гады! Впрочем, ему-то теперь какая разница?
Застонав, капитан до конца вытянул кольцо. Разблокированный предохранительный рычаг легонько толкнулся в охватывающую ребристый корпус ладонь. Ну, давайте уж, подходите, долго он ждать не сможет. Грудь болит — не вздохнуть, не выдохнуть, да и крови, похоже, много потерял. Жаль, конечно, что все так закончилось, очень уж хотелось до Победы дожить, да и Галку так и не нашел, но что уж теперь? Хоть умрет достойно. Как боевой офицер, а не клоун парадный.
Обойдя разбитую «сорокапятку», пехотинцы застыли в полутора метрах от него, разглядывая знаки различия. Гранату в лежащей вдоль тела руке они видеть могли:
— Ого, целый капитан госбезопасности, — присвистнул один, неспешно поднимая карабин и передёргивая затвор. — Потом заберем его книжку, покажем лейтенанту. Жаль, что вся грудь в крови, перемажемся с ног до головы. Сейчас я ему в голову…
Крамарчук улыбнулся и разжал ладонь. Последним, о чем он еще успел подумать перед смертью, была мысль о том, что пожил он, похоже, не зря. Да, именно не зря: враг не дошел до Москвы и Сталинграда, не пал Киев, и Ленинград не оказался в кольце окружения. Они не отдали Крым и Одессу, его родной город; не отдали, несмотря на то что к началу осени немцы почти полностью сменили на Южном фронте окончательно выдохшиеся и массово сдающиеся в плен румынские войска. Да, он выполнил свое предназначение. И совершенно неважно, что будет дальше.
Вспышка. Боль. Темнота…
— Юрий Анатольевич, — кто-то легонько потряс его за плечо, — ты чего кричишь-то? Приснилось что?
Крамарчук с трудом вырвался из трясины жуткого сна, возвращаясь в реальность. Берия смотрел на него с искренним сочувствием.
— Да уж, Лаврентий Павлович, приснилось. Страшноватый сон, честно говоря. И странный какой-то…
— Ну, да ничего, — нарком вернулся к разложенным на коленях бумагам, — сегодня ведь не ночь с четверга на пятницу, так что будем надеяться, не сбудется твой сон, — пошутил он.
Согласно кивнув, Крамарчук усмехнулся про себя:
— Эх, знали б вы, Лаврентий Павлович, ЧТО именно мне снилось…

Часть вторая
…ЛЕГКО В БОЮ

Глава 9

Москва, Кремль, 25 июля 1940 года 

Еще ни разу с момента вступления на пост главы Наркомата внутренних дел Лаврентий Павлович Берия не чувствовал себя столь неуверенно на приеме у Вождя. Не то чтобы он не знал, о чем именно докладывать Сталину, скорее как раз наоборот, но…
Но даже захваченные с собой папки с предварительными материалами следствия и техническими описаниями образцов техники и оружия и пухлые пачки отличного качества фотографий, ныне лежащие на покрытом зеленым сукном столе, не могли ему в этом помочь. Вождь хотел услышать обо всем именно от него, а он  просто не мог  найти подходящих слов, чтобы начать этот разговор.
Сталин тоже внешне никуда не спешил, неторопливо меряя шагами кабинет. Мягкие сапоги бесшумно ступали по ковровой дорожке.
— Товарищ Сталин…
— Садись, Лаврентий, — негромко произнес тот, качнув мундштуком погасшей трубки в сторону кресла, — садись, в ногах правды нет, а есть усталость. А поговорить нам, кажется, предстоит долго.
— Спасибо, товарищ…
— Перестань, — Иосиф Виссарионович поморщился, переходя на грузинский язык. — Три дня это не мало, правда? Я почитал твои бумажки и фотографии посмотрел, внимательно, да. Считай и не спал совсем. Знаешь, Лаврентий, если это правда…
Сталин остановился у стола, зачем-то потрогал сложенные горкой папки, перемешал разложенные на столе фотографии. Медленно обошел стол и опустился в кресло. Берия терпеливо ждал: пока ему просто не о чем было говорить. Вождь осмотрел погасшую трубку и, вздохнув, отложил ее в сторону. Открыл ящик стола, достал пачку «Герцеговины», вытащил папиросу, размял. Потряс коробком спичек, словно удивляясь, что тот не пуст. Все-таки (Берии отчего-то вдруг показалось, что он не станет этого делать) закурил:
— Да, так вот, если это правда, то мы с тобой слишком многого не знаем об этом мире. И меня это смущает. — Сталин помолчал несколько секунд. — Я сейчас даже не о марксизме-ленинизме с материализмом как таковых. И не о физике с ее константами. Я, гм, в целом, понимаешь?
Лаврентий Павлович осторожно кивнул.
— Ладно. — Сталин чуть откинулся в кресле и прикрыл — наверное, защищаясь от едкого табачного дыма, — желтоватые глаза. — Докладывай. Без подробностей. В первую очередь хочу услышать, что ты сам об этом думаешь… пока тоже в целом. Ну, ты понял, Лаврентий?
— Наверное, да. — Еще неделю назад Берия вряд ли решился так ответить самому  Сталину, но сейчас. Сейчас, похоже, пошли совсем другие игры. Пока еще не слишком понятные, но, возможно, весьма и весьма перспективные.
— Это хорошо, что да. — Вождь усмехнулся в про куренные усы, будто вовсе не заметив многозначительного бериевского «наверное». — Вот и расскажи старшему товарищу по партии, что вообще и в целом происходит. Только своими словами, а не, — он качнул папиросой в сторону папок, — мнениями твоих компетентных товарищей.
Я вас понял, товарищ Сталин. Отвечу так: во-первых это не может игрой западных разведок. И это не провокация, как мы сочли вначале. Такое не под силу никому — ни немцам, ни англичанам, ни американцам, ни тем более японцам. Слишком все… сложно. Попавшие в наши руки образцы оружия и техники — кстати, подъем потопленного корабля сейчас в самом разгаре, мы перебросили из Крыма водолазов ЭПРОН — просто не могут быть произведены или разработаны на существующем технологическом уровне. Я и мое ведомство можем это гарантировать. —  Выделив нужное слово, он продолжил: — Сведения, полученные при опросе задержанных уже здесь, в Москве, лишь подтверждают эти данные. Ничего подобного просто не может быть создано в наше время. Никем не может. 
— Прямо-таки не может, — скептически хмыкнул Вождь, затягиваясь. Папироса догорела, и он затушил ее в массивной хрустальной пепельнице. — И не нужно так волноваться. Нам с тобой необходимо прежде всего разобраться, что к чему, а уж там…
— Не может,  товарищ Сталин. Это общее мнение абсолютно всех привлеченных к проекту «Гости» специалистов. Очень хороших и надежных специалистов. Ни мы, ни американцы с англичанами или немцами просто физически не сумеем разработать ничего подобного. Это не провокация, товарищ Сталин. — повторив уже сказанное ранее: — Я гарантирую это!..
— Это хорошо, что гарантируешь. Это очень хорошо. Продолжай… Кстати, образцы уже прибыли?
— Конечно, вся техника уже на полигоне в Кубинке. И там нам все подробно продемонстрируют. Думаю, это будет весьма небезынтересно. А оружие и все прочее  — у меня в наркомате.
— Мне и это, — Сталин кивнул на рассыпанные фотографии, — показалось небезынтересным. И даже очень. Особенно, эти, — он выбрал один из снимков и пододвинул по столу к главному чекисту — танки. Это же надо, такую большую пушку в такой маленькой башне разместить! Как ты там говорил, сто двадцать два миллиметра?
Несмотря на то что Берия ничего подобного, ясное дело, не говорил, он кивнул, коротко блеснув стеклами пенсне.
— Даже больше, сто двадцать пять, товарищ Сталин. Гладкоствольное орудие, способное поражать даже самые тяжелобронированные цели на расстоянии свыше трех километров. Поразительно! У нас подобный калибр — это уже дивизионная гаубица. Жаль только, что к ним ни одного снаряда нет. Придется самим разрабатывать, а это время.
Сталин усмехнулся:
— Пушки — это хорошо. И гаубицы тоже неплохо. Но ведь гораздо интереснее другое, верно? Например, кое-какие даты. Июнь сорок первого или март и декабрь пятьдесят третьего. Или вообще август девяносто первого. Если, конечно, этот твой подполковник двух армий и двух стран не врет. Кстати, он уже здесь?
— Прилетел вместе со мной еще девятнадцатого. — Берия даже не стал добавлять привычного «товарищ Сталин». — Я посчитал необходимым немедленно отправить в Москву не только его, но и всех остальных… задержанных. Так, на всякий случай и во избежание.
— Правильно, — кивнул собеседник. — Это ты хорошо придумал. На всякий случай. И во избежание. А что с остальными? Нет, я твою, — он поморщился. — «обобщенную сводку» читал, но хочу от тебя лично услышать.
— Остальные? Как вам сказать. Многие даже не помнят дату начала войны, а иностранные гости… Верите ли, товарищ Сталин, они в большинстве своем считают, что войну с Гитлером выиграли американцы с англичанами. Ну, если она, конечно, вообще будет, эта война.
— Будет она, будет, — негромко произнес в ответ вождь глядя куда-то в сторону, — куда ж ей деться. Вот только жаль, что так рано, ох как жаль. Не успеваем мы к ней подготовиться, Лаврентий, совсем не успеваем…
— Так вы все-таки верите?
— Верю, Лаврентий. Без этих железок. — Сталин неожиданно встал и подошел к стоящему в углу кабинета столу, на поверхности которого лежали несколько единиц оружия, начиная от привычного любому человеку второй половины двадцатого века «Калашникова» и «М-16» и заканчивая немецким «хеклер-коховским» «МП-5МЗ». — Без них, может быть, и сомневался бы. Но вот они да эти твои фотоснимки…
Сталин взял в руки «АК-74», повернул к свету и с чувством прочитал вслух: «Сделано в СССР». С натугой потянул затворную раму, спустил курок. Закрепленная за газоотводную трубку опломбированная бирка с сизым чернильным штампом Главного управления НКВД мотнулась из стороны в сторону. Вернув оружие на место, Вождь усмехнулся, беря в руки второй точно такой же автомат с непонятным устройством под стволом:
— Значит, говоришь, Михаил Калашников хорошее оружие сделал? И еще в сорок седьмом? Лучшее в мире? Самое массовое в истории?
— Так показали мои…
— А ты уже не бойся, Лаврентий, как есть, так и говори. Нам с тобой больше уже нечего бояться. Мы теперь даже даты своей смерти знаем, и что страны нашей больше нет — чего уж теперь бояться-то? Нет Лаврентий, — Иосиф Виссарионович впервые за вечер как-то по-особому нехорошо  ухмыльнулся, — теперь другие пусть боятся, те, чьи имена рядом с нашими фамилиями в твоих материалах значатся Кстати, наш главный, — Сталин секунду колебался подбирая подходящее слово, — информатор нормально себя чувствует? Не напортачили твои специалисты? А то ведь с перегибами в органах, сам знаешь, бороться надо.
— Никак нет, товарищ Сталин, — на сей раз Берия отвечал четко, — с ним все в порядке. Добровольное содействие органам пролетарской…
— Ладно, — не дослушал тот, — верю. Это я вообще так, пошутил. Тем более с ним я в первую очередь встречусь, сам спрошу (лицо наркомвнудела едва заметно дернулось). А что с тем артиллерийским лейтенантом, что на свой страх и риск целый крейсер потопил?
— Эсминец, товарищ Сталин, по меркам будущего это был эсминец. Правда, с ракетным оружием на борту. Очень мощным, — зачем-то пояснил он, по гримасе Вождя тут же уловив, что подробного доклада от него сейчас не ждут.
— Лейтенант Ивакин сейчас исполняет свои прямые обязанности на вверенной ему батарее. Состава преступления в его действиях не…
— Ай, — отмахнулся Сталин, доставая новую папиросу и сминая мундштук, — я не о том. Скажи, только честно, много ли у нас таких Ивакиных, которые в отсутствие вышестоящих командиров да в мирное время решились бы потопить неизвестно чей боевой корабль? Он ведь тогда даже не знал, что корабль американский, да?
Берия ошарашено промолчал. Подобного вопроса он явно не ожидал.
— Вот и я думаю, что немного. — Сталин прикурил-выпустил дым и продолжил: — Поэтому есть мнение, что товарища нужно отметить. Сколько он там в него снарядов положил? Три?
— Три боевых, три пристрелочных, товарищ Сталин.
— Молодец. Хорошо, Лаврентий, нашим метким артиллеристом я сам займусь, а ты распорядись, чтоб и его тоже в Москву доставили. Только объясни, зачем, а то вдруг чего нехорошего подумает, еще, хм, испугается. Так прямо и скажи, мол, товарищ Сталин лично познакомиться хочет. Ладно, — неожиданно жестко отрезал Сталин, — а теперь, дорогой товарищ Лаврентий, давай-ка поговорим о некоторых других товарищах из твоих папок; да так поговорим, чтобы эти самые товарищи в нужное время сделали единственно правильный выбор. Или навсегда перестали быть нашими товарищами…

Завершив аудиенцию, Сталин несколько минут сидел, о чем-то размышляя, затем неторопливо придвинул к себе одну из папок. С ее содержимым он ознакомился еще вчера, но сейчас хотел выборочно перечитать документы еще раз. Подобное было обычной для Вождя огромной страны практикой — день-два обдумать прочитанное, «переспать ночь» с полученной информацией и лишь затем принять окончательное решение. Впрочем, пока он, откровенно говоря, не был готов принимать не то что окончательных, но и вообще каких бы то ни было решений и просто хотел просмотреть некоторые отмеченные места из предоставленных Берией документов. В том, что нарком не ведет никакой игры, он уже убедился: окажись в прошлом один или два «попаданца» (прозвучавшее из уст Лаврентия Павловича смешное слово Сталину неожиданно понравилось) из будущего, недоверчивый и привыкший во всем видеть подвох Иосиф Виссарионович, без сомнения, заподозрил бы провокацию со стороны наркомвнудела. Или если и не провокацию, то как минимум некую свою игру с непредсказуемыми последствиями. А так? Нет, Берия однозначно прав: подобное не под силу не то что его ведомству, но и любой из самых мощных разведок мира.
Люди-то ладно, людей, как известно, можно заставить говорить и делать что угодно, но вот техника, оружие, а самое главное — сведения. Сведения, которым — и Сталин это отчего-то прекрасно понимал — нельзя не доверять. Уж больно похоже на то, чего он, что уж греха таить, откровенно боялся. Да, если все эти «гости из будущего» не врут, через неполный год случится именно то, чего он опасался больше всего Гитлер все-таки решится.  Опередит. Докажет всему миру несостоятельность Красной Армии в военном смысле. А уж о цене, которую они за это заплатят в первые годы войны (Сталин на удивление легко заставил себя воспринимать еще не случившееся именно так, в прошедшем времени), и думать не хочется.
Досадливо крякнув, Сталин взял в руки трубку, неторопливо набил ее табаком и раскурил. Раскрыл папку и вытащил несколько соединенных канцелярской скрепкой листов. Что ж, начнем.
«Протокол допроса полковника германской армии Ганса Отто Штайна, 1950 года рождения, уроженца г. Берлина (со слов гр. Штайна, т. н. «Западного Берлина»), 18 июля 1940 года». Этот документ с самого начала заинтересовал Сталина больше всего — с первых строк создавалось впечатление, что немец не врет, что он уже просчитал все возможные варианты развития ситуации и на самом деле хочет добровольно сотрудничать. Не совсем бескорыстно, конечно, но это-то как раз очень хорошо — было б иначе, он ни за что на свете ему бы не поверил. Кстати, кто там проводил первичное дознание, некий майор госбезопасности Неман? Это, надо полагать, из одесского управления НКВД. Хочется надеяться, что Лаврентий не оставит его без своего внимания… во всех смыслах. Что ж, ладно, почитаем еще раз, что он там показал. Выборочно, разумеется, почитаем, только особо понравившиеся отрывки…
— Итак, вы утверждаете, что в двадцатых числах июня будущего года, ориентировочно двадцать или двадцать второго, Адольф Гитлер нападет на Советский Союз? И эта война продлится четыре года, завершись полным поражением Германии и ее союзников?
— Именно так, господин следователь. Насколько я помню план «Барбаросса», предусматривающий вторжение и ведение войны против СССР, разрабатывался с конца июля этого года и был окончательно утвержден Гитлером в декабре. Войну планировалось завершить в три-четыре месяца, до наступления осенней распутицы и холодов.
— Прошу вас обращаться ко мне «гражданин следователь». Давайте продолжим. То есть вы хотите сказать, что сейчас Гитлер еще не собирается на нас нападать? И примет решение в ближайшие дни?
— Простите, гражданин следователь. Нет, этого я не говорю, поскольку не знаю. Скорее всего, нет.
— Хорошо, давайте пока оставим этот вопрос. Расскажите вкратце об окончании войны.
— Акт о капитуляции германских вооруженных сил был… то есть, простите, будет подписан в Берлине генерал-фельдмаршалом Кейтелем в присутствии представителей Люфтваффе и Кригсмаринен в ночь с восьмого на девятое мая 1945 года.
— В ночь?
— Да, я имею в виду разницу между центральноевропейским и московским временем. У вас уже было 9 мая. Поэтому вы и празднуете День Победы именно девятого. Ну, то есть будете праздновать.
— Понятно. У вас имеются какие-то доказательства сказанного?
— О чем вы? Какие могут быть доказательства? С вашей позиции, все это произойдет только через пять лет, с моей — все это уже произошло шесть с лишним десятилетий назад. О каких доказательствах может идти речь? С другой стороны, вы ведь наверняка все эти технические, гм, образцы? Неужели этого не достаточно?
— Я не уполномочен обсуждать с вами подобных вопросов. Продолжаем.
Следующие несколько абзацев Сталин пропустил:
— Вы упоминали о семье, вернее, о вашем отце, которого якобы спасли советские хирурги. Расскажите подробнее, что именно вы имели в виду?
— Мой отец был призван в Вермахт летом тридцать девятого, накануне польской кампании. Прошел всю войну. Имел несколько ранений и наград. В апреле сорок пятого года участвовал в обороне Берлина, если я не ошибаюсь, где-то на юго-восточном направлении Будучи тяжело ранен, отдал своим подчиненным приказ прекратить сопротивление и сдаться в плен. Видимо, в благодарность за это русские… ну, то есть ваши, отправили его в полевой госпиталь, где ему отняли левую руку. После капитуляции его, как инвалида, отпустили домой. Все. Думаю, вы сумеете без труда разыскать его по своим каналам — это и будет своего рода доказательством правоты моих слов.
— То есть жизнь вашему отцу спасли советские врачи, я правильно понял?
— Да, абсолютно верно. Так и было.
— И поэтому?
— И поэтому я готов в вашем лице обратиться к руководству Советского Союза и предложить свои услуги. Я не думаю, что есть реальная возможность полностью предотвратить войну, но хотел бы сделать все от меня зависящее, чтобы история пошла по менее кровавому пути. Я не занимался историей специально, но могу примерно обрисовать основные эпизоды грядущей войны. Стратегические просчеты вашей армии, ошибки верховного командования Вермахта и самого фюрера… примерно так. Кроме того, я неплохо разбираюсь в технике.
— Хотите добровольно сотрудничать? А почему? Вы рассказывали об огромных жертвах и с нашей, и вашей стороны, о концлагерях и фанатиках из СС — в чем же ваш интерес? Уж наверняка не в сочувствии моей стране и советскому строю?
— Да, дело не в этом. — Дочитав до этого места, Сталин самодовольно ухмыльнулся, окутавшись дымом: смелый немец, ай, смелый! Ну-ка, что он там дальше говорит.
— С одной стороны, я искренне ненавижу Гитлера и созданную им партию, ввергнувшую Германию в чудовищную мясорубку, и хочу спасти миллионы своих сограждан, с другой… в сложившейся ситуации, так уж получается, только вы можете помочь мне спасти родителей.
— Спасти? От чего именно спасти? Поясните. Вы ведь сами показали, что ваша мать уцелела после бомбардировок и отец тоже остался жив.
— От изменений истории. Неужели вы не понимаете, что с того самого момента, когда все это произошло, история уже изменилась? И теперь все может пойти совсем не так.
— Нет, не понимаю. Это лишь ничем не обоснованные домыслы, достойные разве что сочинителей фантастов. Но я не Уэллс и не Жюль Верн, меня в данный момент интересуют исключительно факты и события, пусть даже еще и не случившиеся.
— В таком случае я отказываюсь продолжать разговор. Я и так сообщил вам достаточно.
— Это не самое разумное решение, не находите?
— Нахожу. И тем не менее.
— Хорошо, продолжим чуть позже…
Иосиф Виссарионович откинулся в кресле, задумчиво глядя вдаль. Ароматный дым тонкой нитью подымался в неподвижном воздухе кабинета к высокому потолку. Да, он не ошибся — немецкий полковник не врет. Вряд ли он знает что-то особенное, но если сложить его сведения со сведениями того бериевского подполковника — как бишь его там, Крамарчук, кажется? Да, точно, Крамарчук, — то можно будет получить некое среднее арифметическое, максимально так сказать, близкое к истине. Хотя немец, в общем-то, тоже прав — история раз и навсегда изменилась в тот самый миг, когда к ним пожаловали все эти гости из будущего. И, значит, нужно суметь — эх, знать бы еще как! — опередить эти изменения. А то, о чем просит подполковник? Почему бы и нет? Вытащить из Германии — войны-то между ними пока нет — его мать, организовать доставку в страну отца. На самом деле этот Штайн достаточно глуп — неужели он не понимает что его родители приедут сюда вовсе не на курортный отдых? И станут всего лишь еще одним, возможно главным, инструментом давления на строптивого сыночка? На еще не рожденного сыночка, между прочим!
Сталин сделал затяжку, неторопливо выпустил дым. Гм, а вот интересно, как такое может быть с сугубо научной точки зрения? Надо бы посоветоваться с компетентными товарищами, вот только знать бы еще, с кем именно! Разве может нерожденный ребенок встретиться со своими будущими родителями? Ох и подкинул ему Лаврентий задачку, ох и подкинул. Хотя обратного хода уже по-любому нет, теперь только вперед, по-большевистски, так сказать! Впрочем, и это не главное, совсем не главное. Главное — та самая оброненная немцем фраза, из которой явствует, что план нападения на Советский Союз еще не разработан. Это произойдет в ближайшие дни — кажется, Крамарчук даже называл конкретное число.
Сталин пошелестел листами из отдельно лежащей пухлой папки, быстро найдя им же самим подчеркнутые строки: «план «Барбаросса» поступил на разработку в ОКВ двадцать первого июля 1940 года, окончательно утвержден Гитлером во второй половине декабря…». Вот так, ага, «двадцать первого». Ну и что это может означать? Совпадение? Или Адольф уже узнал о «гостях», и именно это подтолкнуло его к окончательному решению? Бред… а что, если нет?! Что, если войны?
Вождь раздраженно побарабанил по столешнице — больше всего на свете он не выносил ситуаций, в которых не мог разобраться. Ощущение собственной слабости и бессилия раздражало просто неимоверно. Надо будет переговорить с Лаврентием и Голиковым, может быть хоть наша доблестная разведка чего умного присоветует…
Ладно, кто там у нас еще на очереди из отложенных на сегодня папок? Американский флотский лейтенант и журналистка какого-то киевского журнала. Успокоившись, Сталин аккуратно положил трубку на край пепельницы и придвинул к себе папку. Быстро пробежав глазами шапку — допрос проводил уже знакомый майор Неман, — Иосиф Виссарионович углубился в чтение, останавливаясь лишь на строчках, накануне отчеркнутых красным карандашом, ныне мирно стоящим в настольном приборе…
— Еще раз повторяю: назовите свое имя, год рождения, место рождения и проживания, воинское звание и специальность. Вы меня хорошо понимаете или вам не подходит переводчик?
— Переводчик мне подходит, и я вас вполне понимаю. Но отвечать я буду только в присутствии американского консула. Я гражданин Соединенных Штатов, и вы не имеете никакого права принуждать меня отвечать на ваши вопросы. Это все. Я официально отказываюсь отвечать на любые вопросы. Можете занести эти слова в протокол или как там это у вас называется. Свяжитесь с консулом.
— Это ваше окончательное решение?
— Да, окончательное. Если вас это не устраивает, это уже исключительно ваши проблемы.
Отложив листок, Сталин раскурил почти потухшую трубку. — Интересно, что это на самом деле? Воинский героизм, банальное бахвальство или пример того завышенного национального самосознания о котором вроде бы предупреждал Крамарчук? Он взглянул было в сторону заветной папки, однако раскрывать ее и искать нужное место в показаниях подполковника не стал. В конце концов, это не столь и важно. Тут главное самому понять, чего стоят янки образца двадцать первого века и чего можно ждать от их предков Судя по полученной информации, во время грядущей войны они честно выполнили все свои обязательства по ленд-лизу. Правда, с открытием второго фронта тянули до последнего, дожидаясь, пока Красная Армия максимально ослабит противника.
Сделав еще пару затяжек, Сталин отложил трубку и вернулся к документу. Абзац, в котором указывалось, что «в связи с категорическим отказом от добровольного сотрудничества со следствием к задержанному были применены особые методы ведения допроса», Вождь, поморщившись, пропустил. С этим пусть Лаврентий разбирается, ему виднее. Раз применили, значит, имели на то основания. А нет — так ряды чекистов тоже нужно периодически чистить. Вон как после врага народа и вредителя Ежова, например…
— Вы готовы отвечать на поставленные вопросы?
— Да… гражданин следователь, готов. Я буду отвечать на ваши вопросы, хотя и гарантирую вам проблемы при встрече с консулом.
— Это к делу не относится. Вам повторить вопрос.
— Не надо. Меня зовут Майкл Фрост, 1978 года рождения, место рождения и проживания — город Франкфорт, штат Кентукки, звание и должность — лейтенант по системам ракетного вооружения эсминца УРО ВМС США «Макфол».
— Постарайтесь меньше использовать сокращения. Что такое «УРО»?
— Управляемое ракетное оружие.
— США — это, надо полагать, Северо-Американские Соединенные Штаты? САСШ?
Не слышал подобной аббревиатуры, но, видимо, да.
— Вы упомянули, что являетесь специалистом по ракетному оружию. Означает ли это, что вы можете квалифицированно консультировать наших специалистов по устройству и техническим характеристикам бортового вооружения вашего корабля?
— Все касающиеся бортовых оружейных систем технические подробности являются военной тайной, принадлежащей департаменту военно-морских сил США И я не буду давать никаких комментариев. Присяга…
— Гражданин Фрост, я не спрашиваю вас, готовы ли вы сотрудничать, я спрашиваю, действительно ли вы в этом разбираетесь?
— Да, разбираюсь. Я квалифицированный специалист по системам УРО. Но я повторяю, что никоим образом не намерен…
— Хорошо, оставим это. С какой целью ваш корабль находился в советских территориальных водах?
— Это бред. Корабль находился с официальным визитом в территориальных водах независимой Украины, дружественного нам государства! Мы участвовали в маневрах «Морской Бриз-2008», целью которых являлась отработка миротворческих миссий по защите и спасению мирного населения в случае ограниченного военного конфликта.
— И именно поэтому ваш боевой корабль стоял на якоре на траверзе нашей береговой батареи? И держал на прицеле своего оружия? Всего в полутора милях от берега? Вероятно, это и есть миротворческая миссия в вашем понимании?
— Не понимаю вас.
— Не понимаете? Что ж… вы знаете, какой сейчас год?
— Это вопрос?
— Да.
— Странный вопрос. Две тысячи восьмой, естественно.
— Убеждены? Что ж, позвольте несколько поколебать вашу уверенность…
В который раз усмехнувшись, Сталин пропустил несколько следующих абзацев. Он никогда не лез в дела комиссариата внутренних дел, однако отнюдь не был уверен, что майор Неман избрал верную тактику. Сам бы он, к примеру, сразу огорошил этого американского лейтенанта фактом попадания в прошлое — глядишь, и без «особых методов» бы обошлось. Впрочем, это в любом случае не его дело. Взглянув на потухшую трубку, Иосиф Виссарионович разочарованно вздохнул и вернулся к чтению…
— Итак, вы утверждаете, что война с, как вы выразились, Россией началась осенью сорок первого года? И что до вступления в нее США и Англии была для нас крайне проигрышной? Что мы чудом не потеряли Москву и Ленинград и только ценой огромных жертв смогли отстоять Сталинград? А товарищ Сталин с первых дней войны тайно покинул столицу и скрывался в Сибири?
— Конечно, это знает любой образованный человек. Или как минимум тот, кто хоть изредка смотрит канал «Дискавери». Несмотря на несколько довольно успешных ваших войсковых операций в сорок втором — сорок третьем годах, окончательный перелом наступил только после высадки наших войск в Нормандии и начала массовых бомбардировок основных немецких промышленных центров. Кроме того, именно мы вышибли из войны японцев, чем здорово развязали вам руки. Нет, конечно, Америка никогда не оспаривала немалой роли вашей армии в разгроме Гитлера, но не стоит забывать и о том, что рядом с вами плечом к плечу стояли мы.
— Хорошо. Пожалуй, на сегодня достаточно. Сейчас вас отведут обратно и накормят.
— Гражданин следователь, разрешите обратиться?
— Слушаю.
— Я все-таки хотел бы сообщить о себе консулу. Поймите, это совершенно нормальное требование для любого жителя демократического государства. Никогда за свою великую историю Соединенные Штаты не бросали граждан на произвол судьбы. И я твердо уверен, что подобного не произойдет и сейчас. Если я немедленно встречусь с консулом, думаю, я не стану оглашать, гм. все подробности того, как здесь со мной обращались. Поверьте, это пойдет на пользу и вам лично  и вашему начальству. В противном случае я буду вынужден обратиться к консулу с официальным заявлением о нарушении прав человека и несоблюдении вашей стороной параграфов конвенции о военнопленных.
— Встреча с консулом — не моя компетенция, но я передам вашу просьбу вышестоящему начальству. Впрочем, коль уж вы сами об этом заговорили, позвольте и мне кое в чем вас просветить. Совсем недавно вы убедились, что действительно попали в прошлое и все происходящее — вовсе не некая хитрая провокация с целью вашей вербовки, так? Вот видите, вы согласны. Ну а раз так, то задумайтесь, гражданин Фрост, вот о чем: вы ведь еще не родились и, значит, никоим образом не можете являться гражданином США и находиться под защитой этого государства. Не можете хотя бы потому, что пока и страны-то такой нет — в этом времени есть только САСШ — Северо-Американские Соединенные Штаты. Это, так сказать, раз. Теперь второе — у нас тут пока даже не слышали про столь часто поминаемые вами правозащитные и гуманитарные организации. Нет, возможно, где-то они уже и присутствуют, например в вашей Америке, но советскому правительству и ведомству, которое я представляю, по большому счету, их мнение глубоко безынтересно. Вот и получатся, что тебя просто не существует. — Следователь внезапно перешел на «ты», и Сталин одобрительно хмыкнул. — Прости парень, но с позиции 1940 года ты — никто. — Тебя нет. Вообще нет.  Ну и третье — прямо сейчас я уже имею полное право инкриминировать тебе нарушение госграницы СССР с целью ведения подрывной и диверсионной деятельности, вооруженное сопротивление войскам Южного Фронта и отказ от добровольного сотрудничества с органами государственной безопасности. Это, так сказать по минимуму. Двадцать пять лет — не такой уж и большой срок по сравнению с высшей мерой: думаю, его вполне хватит, чтобы как следует познакомиться с той самой Сибирью, где, как ты недавно заявил, будет скрываться во время войны товарищ Сталин. Сейчас тебя отведут в камеру и накормят, а после искренне советую как следует подумать над моими словами. Ты не производишь впечатления недальновидного человека или тем более самоубийцы. Так что подумай. Хорошо подумай, второй раз я тебе ничего подобного предлагать не стану. Да, и последнее — как образованный и исторически подкованный человек, ты определенно помнишь, что Советский Союз официально не подписывал ни Гаагской, ни Женевской конвенций. Вот так-то. А ты, парень, решил, что в сказку попал? Конвой, увести подследственного.
Закончив читать, Иосиф Виссарионович надолго задумался. Интересно, что там решил этот нагловатый американец? Надо будет узнать у Лаврентия, поскольку провести следующий допрос майор Неман уже не успел: Берия в срочном порядке отправил всех «гостей» в Москву. Хотя можно и не спрашивать, и так все понятно. Кстати, а майор-то оказался молодцом — сначала вроде ломал, а потом вдруг просто поставил перед фактом: мол, выхода-то у тебя, парень, в любом случае нет! Как и тебя самого. Отсюда — читай между строк, или ты с нами, или… А разбирающиеся во всей это архисложной технической дребедени специалисты нам ох как нужны, особенно грамотные специалисты — практики.
Если, конечно, наши доблестные водолазы не подведут и поднимут потопленный корабль… и если на нем хоть что-то окажется неповрежденным после попадания нескольких снарядов и пожара… Впрочем, это не горит. Сталин улыбнулся своему случайному каламбуру, и взглянул на часы. Пожалуй, стоит немного отдохнуть и потом еще поработать, а завтра… Да, завтра предстоит сложный день. Нет, не физически, психологически скорее.
Поскольку с утра нарком привезет к нему главного фигуранта всей этой истории. И сейчас Сталину было до крайности неприятно сознавать, что где-то очень глубоко в душе он немного боится этой встречи. А вот чего именно боится он, привыкший раскладывать все по полочкам, Сталин никак понять не мог. Какой-то новой, неожиданной информации? Но что такого  может он сообщить, чтобы это напугало руководителя величайшей в мире страны?! Что-то личное, по прихоти истории ставшее известным потомкам, что-то о его семье, детях? Вряд ли — Вождь давно привык мыслить и жить лишь интересами государства, и семья никогда не стояла между ним и этими понятиями. Что же тогда?
Сталин забывчиво потянулся к потухшей трубке, раздраженно выругался по-грузински и вытащил из лежащей на столе пачки папиросу. Смял мундштук, закурил, сделал несколько затяжек, однако табачный дым, против ожидания, не принес привычного успокоения.
Что же его все-таки тревожит, что?
Может быть, дело вовсе не в информации как таковой, а в том, что завтра, едва увидев в своем кабинете Крамарчука, он будет вынужден  поверить в реальность всего происходящего, в череду грядущих грозных событий уже окончательно,  уже навсегда ? Размышляя подобным образом, Сталин вовсе не перечил ни самому себе, ни своим недавним мыслям. Да, он, безусловно, верил и наркому и собственным глазам, но крохотная и совершенно иррациональная искорка надежды, что происходящее все-таки может оказаться некой нелепой ошибкой, ещё жила где-то в самом дальнем уголке его души.
И все же понять истинную причину своего состояния он, как ни старался, все одно не мог. И это раздражало все больше и больше.

Глава 10

Москва, площадь Дзержинского, 19–25 июля 1940 года 

Последующие за перелетом в Москву события подполковнику запомнились плохо, уж больно он морально устал за два предшествующих дня. Прямо на аэродроме их рассадили по автомашинам и повезли в город. Юрий ехал, разумеется, с Лаврентием Павловичем, еще на летном поле ставшим каким-то сосредоточенно-серьезным и явно не расположенным к шуткам, в чем он имел неосторожность убедиться по дороге. Куда именно их везут, Крамарчук не видел — окна автомашины были надежно зашторены, и даже водителя от них отделяла специальная занавеска, однако что-то подсказывало ему, что едут они в самый центр столицы, на небезызвестную площадь имени первого советского чекиста, поскольку вряд ли душка-нарком собирался надолго оставлять своих гостей без внимания. Впрочем, сказать, что подполковника так уж сильно занимал этот вопрос, было нельзя. Посмотреть на Москву сорокового года, конечно, хотелось ужасно, но еще больше ему хотелось принять горячий душ, бахнуть граммов двести чего-то высоко градусного и завалиться спать, невзирая на время дня или ночи. Желательно в нормальной постели и сбросив с себя надоевший и воняющий потом камуфляж. А потом — можно хоть к Сталину. Или скорее так: а вот потом — и к Сталину можно…
Всю дорогу до города Берия не проронил ни слова. Крамарчук, уже более-менее притершийся к своему нынешнему патрону, — тоже. Да и хотелось, если честно, помолчать: если б еще неделю назад ему кто-то сказал, сколько придется трепать языком за эти два сумасшедших дня, он бы просто не поверил, а то и счел говорившего не слишком здоровым на голову. Машина у наркома оказалась американской и потому просторной, не чета давешней «эмке», с мягкой подвеской, и подполковник даже не заметил, как задремал под мерное покачивание. Разбудил его голос Лаврентия Павловича:
— Здоров ты спать, подполковник, ни самолет тебе нипочем, ни авто. Ладно, пошли поселяться. Не «Англетер», конечно, уж не обессудь, но всяко лучше, чем в бетонном кубрике на батарее.
Усмехнувшись про себя по поводу в очередной раз резко изменившегося настроения наркома, Крамарчук вылез из автомобиля и огляделся. Черный «Паккард» стоял во внутреннем дворе мрачноватого многоэтажного здания, возле невысокого крыльца с гранитными ступенями. Ведущие внутрь здания двери были раскрыты, по обе стороны от них застыли по стойке «смирно» два сержанта госбезопасности. Небольшой и довольно тесный двор был пуст, но прежде, чем подполковник успел удивиться, он понял, в чем дело: Берия попросту распорядился удалить на время их приезда всех посторонних.
— Пошли. — Нарком нетерпеливо подтолкнул его в спину. — Не стоит тут… задерживаться.
Последним, что успел заметить Крамарчук, проходя внутрь «большого дома», была вереница из нескольких въезжавших через арку автомашин — прибыли остальные «фигуранты». Стоящий возле распахнутой передней дверцы бериевского авто майор-ординарец неожиданно вполне по-дружески улыбнулся ему, сделав незаметный жест рукой: иди, мол.
Разместили его — учитывая, где именно  он сейчас находился и какое стояло на дворе время, — прямо-таки по королевски — Или, если оперировать более поздними понятиями, «по классу люкс»: две смежные комнаты и совмещенный санузел с массивной чугунной ванной. Интерьер оказался достаточно прост, под стать времени. Широкая кровать с тумбочкой и платяной шкаф в дальней комнате; стол с настольной лампой, ясное дело, под зеленым абажуром, небольшой диван, пара стульев и устрашающего вида радиоприемник — во второй. Телефона, правда, не полагалось, только сиротливая эбонитовая коробочка внутренней разводки возле стола. Тоже верно, а то вдруг он самому товарищу Сталину надумает ночью позвонить?!
— Заходи, подполковник. — Берия придирчиво осмотрел «апартаменты». — А что, вроде нормально правда? Доволен?
— Вполне, товарищ Берия, — поддержал шутку Крамарчук. — Знаете, в моем времени было такое расхожее выражение — «подвалы Лубянки». Так вот это совсем на них не похоже…
— Ты вот что, Юрий Анатольевич, — неожиданно посерьезнел нарком, — не трепись тут особенно, ладно? — Берия неожиданно придвинулся ближе. — Не то чтобы я чего-то боялся, но так, на всякий случай. И для твоего же блага. А то, мало ли, времена сейчас сложные, шпионы кругом, сам должен понимать.
— Простите, товарищ народный комиссар, я…
— Прощаю, — усмехнулся Лаврентий Павлович. — На первый раз. И вот еще что: о том, кто ты на самом деле такой, знаю только я, майор и еще буквально пару человек в этом здании, поэтому никаких лишних вопросов и… ответов, ясно? Из комнаты — никуда ни ногой, даже просто в коридор.
— Так точно.
— Вот и договорились. Значит, так, сегодня отдыхай и отсыпайся, а завтра с утра тебе принесут бумагу и письменные принадлежности — постарайся вспомнить еще что-нибудь важное, меня интересуют любые технические или исторические подробности, конкретные личности и их роль в будущих событиях, твои собственные размышления, в конце концов. Документы будешь сдавать только лично мне или моему Мише, и никому другому, понятно? Чего-то хочешь?
— В смысле? — искренне не понял сбитый с толку Крамарчук которого отчего-то особенно поразило, что наркомовский майор-ординарец теперь для него просто «Миша».
— Ну еду-то тебе принесут, это само собой, а еще что-нибудь нужно?
— Честно, товарищ Берия?
— А ты попробуй, соври, — ухмыльнулся наркомвнудел.
— Мне б помыться, водочки выпить да поспать, остальное, откровенно говоря, неважно. Ну, разве что газет каких почитать или журналов.
— Скромный, — хмыкнул Берия, протягивая ладонь. — Скромность — это хорошо, это правильно. Ну, до встречи, товарищ скромный украинский подполковник! Все, что нужно, тебе принесут. У двери будет дежурить постоянный пост, если вдруг что срочное — не стесняйся. Только имей в виду: дежурный тоже не в курсе, так что смотри мне, без подробностей.
Круто развернувшись, народный комиссар НКВД быстро вышел в коридор. Дубовая дверь бесшумно повернулась на петлях, закрываясь, лишь негромко щелкнул запираемый замок. Ни ключа, ни какой-либо защелки с внутренней стороны двери не имелось.
Вздохнув, подполковник, на ходу расстегивая куртку, не спеша направился знакомиться со своим узилищем, на сей раз, впрочем, вполне комфортабельным. В кране была горячая вода, на настенном крючке в ванной висел — ого, ничего себе! — махровый халат, а на полочке у зеркала нашелся помазок в алюминиевом стаканчике, опасная «золингеновская» бритва и краска. И даже вожделенная кровать, покрытая темном покрывалом, оказалась уже застеленной белоснежным бельем.
Неизвестно чему усмехнувшись — усмешка вышла довольно-таки пессимистичной, — Юрий разделся, сбросив камуфляж на пол комнаты, наполнил ванну прихватив с собой папиросы, заперся в санузле, благо защелка на двери имелась. Закуривая, поймал себя на дурацкой мысли: а вот интересно, привычка курить, сидя на толчке, — исключительно отечественное изобретение или нет?
Когда он, чувствуя себя совершенно расслабленным и просто до отвращения чистым, покинул наконец ванную комнату, его ждали целых два сюрприза. Во-первых, на аккуратно накрытом скатертью столе стояли тарелки с обедом (или скорее ужином), бутылка коньяка и антикварного вида сифон с газированной водой. На краю стола стояла пепельница — подполковник был готов поклясться, что раньше ее не было. Во-вторых, его камуфляж куда-то исчез, зато на спинке дивана лежала отглаженная форма без знаков различия и фуражка с малиновым околышем, рядом с ней — стопка знакомого по срочной службе нижнего белья, а на полу стояли хромовые сапоги. Однако! Это что ж, он теперь уже тоже сотрудник всемогущего наркомата? Правда, пока без звания, но сам факт…
Кстати, интересно, это лично Лаврентий Павлович придумал или, так сказать, местная инициатива? Хотя последнее вряд ли — Берия ведь недаром запретил ему общаться с посторонними. Да и какая ему-то разница? Его дело — исполнить наркомовское указание, то есть отдохнуть и отоспаться, а уж там посмотрим. Как говорится, утро вечера мудренее…
Утро следующего дня началось для подполковника с вежливого, но настойчивого стука в дверь. Привычно взглянув на часы — половина восьмого, — он спустил с кровати ноги, удивленно уставившись на обтягивающие их белые кальсоны. А, ну да, вчера перед сном он переоделся в соответствии с реалиями времени и даже примерил форму и сапоги. И то и другое сидело как влитое — в главупре наркомата работали профессионалы. Наспех натянув висящие на спинке стула галифе — иди знай, кто там пришел? — Крамарчук прошлепал босыми ногами в первую комнату и разрешил войти. Перед этим окинул тревожным взглядом стол с остатки вчерашнего ужина. По той же причине. Со столом все оказалось в порядке: пустые тарелки сложены аккуратной стопкой и накрыты салфеткой с фиолетовым штампом «ГУ НКВД СССР» в углу, а ополовиненную коньячную бутылку он еще вчера, от греха подальше, убрал с глаз.
В раскрывшейся двери показался «майор Миша» с портфелем в руках, следом зашла, толкая перед собой столовского образца тележку с накрытыми салфетками тарелками, миловидная девушка в форме с кубарями сержанта госбезопасности на петлицах. Ранний завтрак, стало быть. Неплохой у них тут сервис…
— Доброе утро, товарищ Крамарчук, — дружелюбно, но и без излишнего панибратства поздоровался майор. — Мы тут с Верочкой решили вас завтраком покормить, не против? Расставляй, Вера, товарищ уже, наверное, проголодался.
Смущенно улыбнувшись, девушка убрала со стола использованную посуду и споро расставила принесенные тарелки. Рисовая каша, вареные яйца, хлеб, масло и запеканка, похоже, творожная. Ничего себе, и это только завтрак? Стол был накрыт на двоих, чему подполковник, пожалуй, даже обрадовался. Завтракать в одиночку не хотелось, а так хоть будет с кем поговорить. Жаль только, что явно не с Верочкой.
— Спасибо, товарищ сержант, — вежливо склонил голову майор. — Идите.
— Слушаюсь, — пискнула девушка, вспугнутой белкой скрываясь за дверью вместе со своей тележкой. похоже, кто такой Михаил Юрьевич, она знала.
Майор придвинул стул и сел напротив подполковника, но есть пока не стал.
— Прощу прощения, Юрий Анатольевич, за столь ранний визит, но уж такие тут правила, так что привыкайте. Вера будет вас обслуживать, но она не посвящена ни в какие подробности, так что от имени товарища наркома прошу вас не вступать ни в какие посторонние разговоры. Если вам что-либо понадобится можете передать либо через нее, либо через дежурного.
— Да я в курсе. Товарищ Берия меня уже… просветил насчет этого. — Юрий склонился над тарелкой Обычно он не привык завтракать в такое время, да еще и столь основательно, но неизвестно, когда у них тут обед. — Приятного аппетита, Михаил Юрьевич, — все-таки припомнил он имя майора.
— Спасибо, и вам того же. — Ничуть не удивившись, майор пододвинул тарелку и принялся за еду. Мысленно пожав плечами — вот и поговорили за едой! — Крамарчук также приступил к завтраку. Покончив с едой, налили себе чаю, благо алюминиевый чайник, словно пришедший из времен курсантской юности подполковника, был еще достаточно горячим. Майор выложил на стол папиросы — не ставшие уже почти привычным «Сальве» и даже не «Беломорканал» или «Казбек», а самую настоящую щегольскую «Герцеговину». Ту самую, которую, если верить будущим историкам, курил тот, с кем Крамарчуку предстояло встретиться в ближайшие дни.
Неспешно закурили. Если честно, большой разницы между одесскими «Сальве» и легендарной «Герцеговиной» Крамарчук не ощутил, но на всякий случаи сделал вид, что последние нравятся ему куда больше. И в этот момент майор сделал то, чего он от него ну никак не ожидал, — вытащил из кармана и положил на стол непочатую пачку «Мальборо».
— Наверное, сложновато снова привыкать к папиросам, да? Не удивляйтесь, я уже знаю, что в вашем времени принято курить сигареты. Пробовал, собственно. Вроде ничего, но послабее наших.
— Да я, честно говоря, уж лет восемь как бросил, и тут снова пристрастился. — Подполковник повертел сигаретную пачку, не обнаружив ни привычного акциза, ни надписей на русском или украинском языках — трофей?
— Ага, — правильно понял его тот. — Изъяли у одного из матросов с потопленного эсминца. Собственно, ни одну, конечно, пачку изъяли, но все предметы  прошли по описи, так что…
— Товарищ майор, — Юрий ухватил наконец не дающую ему покоя мысль, неожиданно навеянную подаренными сигаретами, — можно один вопрос?
— Конечно, — почти искренне разыграл тот удивление, — Вам все можно. Ну, или почти все. И, кстати, совсем не обязательно называть меня по званию — во-первых, я младше, а во-вторых, вряд ли мое звание имеет для вас хоть какое-то значение. Так что просто Михаил. Или Миша, если хотите.
— Хорошо… Миша, но тогда уж и вы меня Юрием зовите. У меня ведь тоже ни ромбов на петлицах, ни звезд на рукаве. — Крамарчук шутливо огладил нижнюю рубаху. — Небось моя новая форма не без вашего участия появилась. А вопрос такой: среди изъятых вашими коллегами «предметов» не было аппарата с откидывающейся крышкой? На самой крышке — экран, а под ним — кнопки с русскими и английскими буквами? — Подполковник, как сумел, описал ноутбук, показав руками его примерные размеры.
Несколько секунд царило напряженное молчание — майор решал, вправе ли он обсуждать с подполковником наверняка секретную информацию.
— Вы имеете в виду ноутбук ? — приняв решение, с потрясающей невозмутимостью произнес он незнакомое слово — Да, подобных приборов было изъято три штуки, правда с русскими буквами на кнопках только один. Два других принадлежали, гм, иностранным гостям. У вас есть какое-то конкретное предложение по этому поводу?
— Ну, мне бы хотелось как минимум на него взглянуть. Вряд ли это будет особенно интересно для всех нас, но…
— Хорошо, думаю, это несложно будет устроить. Например, завтра. Есть еще какие-нибудь пожелания?
— Да какие там пожелания! — Крамарчук отмахнул закуренной сигаретой из вскрытой пачки. — Тут бы с тем, что имеется, разобраться! Вы мне бумагу принесли? Товарищ Берия вчера говорил…
— Конечно. — Майор раскрыл портфель, выложив на стол увесистую пачку бумаги.
Следом появились две авторучки, бутылочка чернил, несколько очинённых простых карандашей, офицерская линейка из целлулоида и ластик.
— Вот, пожалуйста. Единственно, убедительная просьба, — он взял первый по счету лист, продемонстрировав Крамарчуку фиолетовый штамп в углу, — все листы проштампованы, поэтому, пожалуйста, не выбрасывайте их, даже если испортили. И, желательно, нумеруйте. Сдавать будете лично мне, и никому более, причем сдавать и заполненные документы, и испорченные листы. Это ясно?
Подполковник кивнул.
— Вот и хорошо. Думаю, несколько дней у вас есть, вряд ли товарищ Сталин примет вас раньше. Так что работайте. Постарайтесь вспомнить и записать все, что вам известно — любые исторические или технические подробности, касающиеся настоящего или будущего времени. Записывайте все, что придет на ум, найдется кому в этом разобраться. Да, и вот еще что, — на стол легла тощая папочка, естественно, с грифом «секретно» на обложке. — Один наш общий знакомый танкист, как выяснилось, не только увлекается исторической бронетехникой, но еще и неплохо рисует. В папке сделанные им эскизы некоторых еще не созданных танков, артустановок и прочего. Проглядите на досуге, возможно, сумеете их дополнить или, наоборот, заметите какие-нибудь явные неточности и ошибки. Это конечно, не чертежи, но будет полезно ознакомить с ними наших ведущих инженеров. Если что заметите, правьте прямо там, это копии. Сделаете?
— Конечно. Когда-то я неплохо рисовал и чертил, по крайней мере на уровне оформления ротной стенгазеты.
Майор аккуратно затушил в пепельнице папиросу и встал:
— Юрий, я, с вашего позволения, удаляюсь. Если возникнет необходимость связаться со мной, обращайтесь к дежурному. Мне передадут в самое ближайшее время, максимум через полчаса.
Крамарчук встал, провожая раннего гостя, первым подал руку:
— Михаил, мне было приятно вас видеть. Так уж выходит, у меня в этом времени очень мало товарищей… Собственно, их вообще нет. Вы ведь летели вместе с нами, сами все видели. Кстати, что там с Виткиным?
— Да ничего, — вполне искренне пожал плечами майор. — Он тоже здесь, во внутренней тюрьме наркомата. Хотите с ним встретиться?
— Пока нет, а вот после… наверное, захочу. Но сначала хотелось бы поговорить с… ну вы поняли, с кем.
— Поговорите, — совершенно серьезно кивнул Михаил, — в любом случае поговорите. До свидания. Я к вам еще зайду.
— Заходите, конечно, — Крамарчук опустился на стул, не дожидаясь, пока бериевский порученец покинет комнату, — куда ж я теперь от вас денусь.

Не дожидаясь, пока чайник окончательно остынет, подполковник налил себе еще чашку чая и пододвинул оставленную Мишей папку. От напряжения первых дней он за эту ночь вполне отдохнул, однако приниматься за монотонную писанину, снова и снова выворачивая наизнанку мозги в поиске позабытых и исторических фактов и подробностей еще не свершившихся событий, пока не хотелось. А вот посмотреть предложенные «картинки» — это без проблем.
Развязав тесемки, Крамарчук вытащил не толстую пачку листов. Бегло просмотрел, подивившись тому, что ефрейтор Геманов, оказывается, не только всерьез увлекается историей БТТ, но и вправду весьма неплохо рисует. На каждом отдельном листе был изображен танк, бронетранспортер или САУ во всех четырех основных проекциях — сбоку, сверху, спереди и сзади На обратной стороне имелись написанные от руки технические характеристики, иногда сопровождаемые произвольными ремарками в духе «обратите внимание на боевую массу и ширину гусеницы, а потом вспомните наши дороги в период распутицы — вот ведь идиоты?» или «до сих пор не понимаю, на хрена было производить это г…о аж до конца войны».
Как Юрий и ожидал, техника была исключительно советской или немецкой, начиная от обязательного «Т-34-85» и кончая не менее же обязательным «Королевским тигром». На отдельном листе, пришпиленном к обложке, другим почерком было описано содержание папки — номер страницы и изображенный на ней образец техники. Кроме «тридцатьчетверки» отечественная бронетехника была представлена танками «ИС-2», «ИС-3», «Т-44», «Т-54/55», «Т-62» и не слишком на себя похожим «Т-72». Перечень самоходных установок включал почти всю военную и послевоенную линейку, от «СУ-76» и «ИСУ-152» до современных «Акации», «Гвоздики» и даже «Мсты-С». Немцев представляли еще неизвестные в сороковом году поздние модификации Рг-Ш и IV, несколько разновидностей StuG и истребителей танков, «Ягдпантера», «Штурмтигр» «Ягдтигр». Разумеется, имелись в наличии и «Тигр» с «Пантерой», прорисованные с  особой тщательностью и деталировкой — похоже, в своем модельном кружке ефрейтор специализировался в основном на немецкой бронетехнике. На бронетранспортерах автор явно отдохнул, хотя силуэты БТР-152 и БТР-60/70 трудно было бы с чем-либо спутать, а боевые машины пехоты и десанта Германов и вовсе зарисовывать не стал, благо на полигоне НИАБ в Кубинке уже стояли их реальные прототипы.
Отложив листы, Юрии откинулся на стуле: интересно ефрейтор что, вовсе не отдыхал? Нарисовать стойко грамотных эскизов за неполные два дня — ничего себе! Молодец, однако… или его просто очень убедительно попросили поспешить. Хотя вряд ли, такое ощущение, что все это — сугубо его личная инициатива. уж больно с душой сделано. Ну и чем он может здесь помочь, спрашивается? Майор явно преувеличил его познания в этой области. Тем не менее Крамарчук взял карандаш и внес несколько мелких изменений в эскизы, комментируя каждое на полях. В основном это касалось послевоенных и современных образцов, с которыми он соприкоснулся лично и потому кое-что еще помнил.
Исправив несколько наиболее заметных ошибок в ТТХ, он неожиданно ощутил прилив творческого энтузиазма и до самого обеда портил бумагу, излагая свои замечания относительно качества и надежности советских танков периода войны и главных ошибок в их боевом применении. Перечитав написанное, Юрий остался не слишком доволен, но править ничего не стал. В целом из его обзора выходило, что «Т-34» ранних серии требуют капитальной доработки, как в плане конструкции, так и надежности, а катастрофическое неумение маневрировать танковыми соединениями приведет уничтожению большей их части в первые же месяцы войны, в частности из-за размеров этих самых соединений и отсутствия радиосвязи. А поначалу не имевшие по бронезащищенности «КВ» прекрасно зарекомендуют себя в первые годы войны, но морально устареют к ее середине, уже не будучи способными противостоять новым модификациям танков противника.
Далее он расписал, что огромным стратегическим просчетом окажется отсутствие в танковых соединениях самоходных артустановок, как крупнокалиберных, способных разрушать долговременные укрепления противника, так и противотанковых. И что огромное количество безвозвратно потерянных летом 1941 года «БТ» и «Т-26» вовсе не будет подбито в бою, а погибнет под бомбежками, сгорит на железнодорожных станциях или будет брошено экипажами из-за отсутствия горючего или боеприпасов. Ну и так далее…
Поразмыслив с пару сигарет, подполковник отдельным пунктом отметил, что нехватка грузового автотранспорта аукнется в будущем тысячами потерянных бронемашин, как и в сорок первом, оставшихся без боепитания и заправки. Заканчивался обзор довольно-таки категоричным заявлением (а чего бояться? дальше фронта не пошлют, ага, а уж там — как в недавнем сне, пригрезившемся ему в самолете) о том, что наши танки никогда не были хуже немецких. Но неумение их применять, низкая выучка экипажей и варварский размен «один их за три-четыре наших» окажется не просто ошибкой, а самым настоящим вредительством.
Также Крамарчук советовал обратить внимание на «Т-44» с его поперечным расположением двигателя, мощной броней и пушкой, низким силуэтом и отсутствием в лобовом листе люка механика-водителя. На самом деле Юрий прекрасно понимал, что для сорок первого года пушка калибром в сто миллиметров вовсе не нужна, однако, пока озадаченные конструкторы сварганят соответствующую башню и решат, как впихнуть в нее помянутое орудие, пройдет не один год. А уж там и «Тигр» с «Пантерой» на арену выйдут — глядишь, и будет немцам весьма неприятный сюрпризец! Упомянув необходимость установки башенного зенитного пулемета калибром не меньше 12,7 мм, подполковник поспешил завершить абзац, не желая закапываться в сугубо технические подробности.
Похвалил он и «ИС-2», одновременно настаивая на том, что его последователь «ИС-3» явился, по сути, мертворожденным проектом, ничем себя не проявившим ни в сорок пятом, ни в послевоенные годы, что неплохо доказали в боях на Ближнем Востоке израильские танкисты. Правда, попутно Крамарчуку пришлось вкратце описать и историю возникновения в сорок восьмом государства Израиль, равно как и историю основных арабо-израильских военных конфликтов, но тут уж, как говорится, сам напросился.
От призывов «построить «Т-55» в сорок первом» Юрий, внутренне усмехнувшись, отказался. Если все пойдет как надо, этот весьма неплохой танк и вовсе никогда не увидит свет. А вот на «трофейной» «шестьдесятчетверке» зацикливаться не стоит. Припомнив кое-что из своего лейтенантского прошлого, Крамарчук вкратце перечислил известные ему недостатки танка: часто срывающиеся на скорости и при маневре на грунте гусеницы, лишенные бандажей узкие катки с внутренней амортизацией и не слишком надежный автомат заряжания. Напоследок он не удержался, описав, что первый образец танка не прошел в полной мере полигонных испытаний благодаря тогдашнему генсеку Никите Сергеевичу, которому танк очень понравился лично. Конечно, Юрий понимал, что несколько передергивает исторические факты, что речь, в общем-то, идет о первой и абсолютно сырой модификации танка, вовсе не имеющей ничего общего с серийным образцом, но… если уж доводить дело до конца, то доводить! Как бы противно от этого ни было на душе…
Вспомнив еще кое о чем — увы, реалии времени! — Крамарчук отдельно подчеркнул, что ефрейтор бронетанковых войск Геманов (имени единственного в их компании танкиста он так и не узнал) изложил сведения верно и без существенных технических ошибок. Поразмыслив еще с одну сигарету, подполковник приписал: «Однако считаю необходимым заметить что данном документе абсолютно не отражены образы бронетехники, поступавшие в СССР по ленд-лизу из САСШ и Великобритании, а именно — американские танки типа «Шерман» М4 и «генерал Ли/Грант» М3 и английские танки типа «Валентайн», «Черчилль» и «Матильда». Технические данные по данным образцам могут быть получены по официальным или разведывательным каналам. Упомянутые модели, по моему личному мнению, значительно отставали от советских танков по основным ТТХ и не оказали существенного влияния на ход войны, однако значительно ослабили нехватку танков в период 1941–1943 годов».
От работы его отвлекла Вера, после вежливого стука заглянувшая в комнату. Юрий встретил ее искренней улыбкой: миловидная сержант ГБ понравилась ему еще при первом знакомстве. Девушка вкатила в комнату свою тележку, остановившись в паре метров от его рабочего стола.
— Добрый день, Верочка, проходите, пожалуйста! Девушка неожиданно отрицательно встряхнула завитыми по последней моде кудрями, выглядывающими из-под пилотки:
— Не положено, товарищ Крамарчук. Пожалуйста, сначала закончите работу с  документами и уберите их, тогда я пройду.
Крамарчук внутренне матюгнулся, но спорить не стал, поспешно собрав исписанные листы в папку и убрав ее в ящик стола.
Улыбнувшись, девушка подошла к столу:
— Обед, товарищ Крамарчук, два часа уже. Разрешите я сначала приберу? — Она быстро переложила на тележку использованные тарелки и выставила на стол новые. — Суп, второе и компот. Чаю хотите?
— Не откажусь, — улыбнулся Крамарчук, — а то мой совсем уж остыл. Как тут у вас с кипяточком вообще?
— А вы дежурному скажите, он распорядится. Может, еще что-нибудь нужно?
— Да нет. Верочка, спасибо. Не составите компанию?
— Простите, не могу. Вы кушайте, я после зайду, приберу. Заодно и поужинать принесу. Приятного аппетита товарищ Крамарчук. — Девушка ретировалась, аккуратно прикрыв за собой дверь. Грустно улыбнувшись — а ты чего ждал, старый пень? — подполковник с аппетитом принялся за еду.
После обеда Крамарчук не спеша перекурил, лениво просматривая исписанные страницы. Пожалуй, можно так и оставить, вот только… Пододвинув к себе чистый лист, Юрий набросал нечто вроде небольшого заключения, еще раз упомянув про обязательную радиофикацию танков, рациональность сведения их в более управляемые и малочисленные соединения и важность своевременного снабжения боеприпасами и ГСМ. Хотя для этого, как он уже писал, нужен автотранспорт, тот самый привычный любому современному офицеру «транспортный тоннаж на соединение», взять который пока просто неоткуда, а до тех же ленд-лизовских «Студебекеров» еще о-го-го сколько времени. Впрочем, в качестве паллиативной меры на первое время сойдут и цилиндрические съемные баки как на поздних «Т-34» и «ИСах». Все ж лучше, чем ничего. Да, и про ячеистый наполнитель в баках, особенно внутренних, не позабыть написать — сколько жизней можно будет спасти.
Подумав, подполковник вкратце описал хорошо зарекомендовавшую себя в начальном периоде войны тактику немецких танковых клиньев, сопроводив ее пояснением, что основой этих самых «непобедимых армад», все-таки были вовсе не «тройки» с «четверками», как принято было считать в его время, а легкие танки «Pz-I», «Pz-II» и трофейные чешские «Шкоды». Правда немцы уже в сорок первом активно использовали самоходные установки, как противотанковые, так и мощные 150-мм гаубицы, но это особый разговор, так что зацикливаться на этом сейчас вряд ли стоит.
Почувствовав, что начинает повторяться, ведь радиофикации, и о САУ он уже писал раньше, Крамарчук завершил обзор и, поставив внизу страницы дату и подпись, убрал бумаги в папку. Так, с этим вроде бы все, поскольку лучшее, как водится, враг хорошего лишних врагов ему плодить не с руки.
Подполковник походил по комнатам, разминаясь выпил чаю (бурда, конечно, еще и перестоявшая в чайнике, но за неимением гербовой, как известно…) и покурил, стоя у раскрытого окна, выходящего во внутренний двор. Пользующееся в народе жуткой славой лубянское хозяйство жило своей размеренной жизнью, в которой никому не было дела до одинокой фигурки в окне третьего этажа.
Докурив, Юрий затушил сигарету и хотел было по привычке выбросить окурок в окно, но вовремя вспомнил, что вряд ли это будет хорошей идеей — подобных сигарет в этом времени пока еще не существовало. А выслушивать наутро укоризненные сентенции Михаила: «Ну что ж вы так, товарищ Крамарчук, времена сейчас, сами знаете, какие…» — как-то не хотелось.
С полчаса полежав на диване, Юрий умылся холодной водой и вернулся за стол. Особенного желания работать не было, но подполковник хорошо понимал, что в сороковом году подобные отговорки еще, мягко говоря, непопулярны, а то и опасны для жизни. До времен брежневского застоя оставалось еще несколько десятилетий, да и не был Крамарчук теперь уверен, что Советский Союз окунется в это тихое болото всеобщей сытости и равнодушного согласия, — скорее всего, в новом варианте истории «дорогой Леонид Ильич» и вовсе не взойдет на трон генерального секретаря, по крайней мере, он собирался максимально полно описать свои впечатления от периода его правления, начиная от свержения опального генсека и заканчивая БАМом и Афганистаном, а там уж пусть товарищ Сталин сам решает его судьбу. Впрочем, если взглянуть на него сквозь призму времени, Брежнев был вполне адекватным правителем, пожалуй, одним из лучших в истории послевоенного Союза.
Кряхтя, Юрий поднялся с дивана и уселся за стол. Положил перед собой чистый лист, пронумеровал и задумался. Надо бы составить какой-то план, прикинуть, о чем, собственно, писать. Историю ближайших десятилетий он осветил еще в Чабанке, по танкам, спасибо ефрейтору, тоже прошелся, а вот дальше? Хорошо Лаврентию Павловичу — сказал себе «постарайся вспомнить что-нибудь важное» и ушел. Восстанавливать, так сказать, социалистическую законность с холодным разумом, горячим сердцем и, как водится, чистыми руками. А что, собственно, считать этим самым «важным»? С другой стороны, важным с позиций сорокового года может оказаться абсолютно все, что будет происходить в последующие годы. Любая субъективно кажущаяся ему пустяковой мелочь вполне имеет шансы аукнуться в будущем изменениями поистине вселенского масштаба. А значит, нужно попытаться максимально подробно описать все, с чем он столкнулся лично или о чем читал в своем времени. В чем-то ошибется? Да наплевать. Наверняка сейчас тем же самым занимаются и все остальные «попаданцы», а после найдутся те, кто сравнит их показания, выведя некое «среднее арифметическое».
Хмыкнув, Юрий полез под стол, выставив на поверхность припрятанную накануне ополовиненную бутылку. Поморщившись, допил остывший чай и набулькал в стакан граммов сто ароматного напитка. Залпом выпил, походя подумав, что история все-таки имеет нехорошую привычку возвращать все на круги своя: энное количество лет назад именно из таких стаканов он пил с друзьями-курсантами водку, всеми правдами и неправдами пронесенную в училище. Посмотрел на девственно чистый лист и начал писать, набрасывая примерный план всего того, что он посчитал важным. Сначала — еще раз пройтись по основным событиям Великой Отечественной, затем осветить роль в ней Японии, начиная от 7 декабря сорок первого года и заканчивая рейдом через Гоби и Хинган и двумя уродливыми грибами над Хиросимой и Нагасаки. Затем — участие в войне союзников по ОСИ — Италии, Румынии и Болгарии. Не забыть отдельно упомянуть как последние благополучно развернулись к Адольфу кормой, едва только запахло жареным. Что там дальше? Раздел Германии, Будапешт 1956 года и «пражская весна» шестьдесят восьмого? Да, наверное, примерно так Ну и дальше по списку, вернее, по памяти.
«Холодная война», едва не ставший горячим Карибский кризис, выстрел в Далласе, Корея, Вьетнам, Афганистан… Память услужливо подсказывала, казалось, давно позабытые исторические моменты. Наше участие во всех перечисленных горячих точках, оттепель (не позабыть отдельной ссылкой пояснить, о чем — точнее, о ком  — речь), период застоя, конец восьмидесятых, перестройка, ГКЧП, Беловежский сговор (первоначально написанное слово «пакт» Крамарчук, подумав, вычеркнул — как говорится, подсознательно вырвалось. Не поймут-с, особенно товарищ Молотов…), бандитские девяностые — ну и так далее.
Проглядев составленный список, Юрий внес еще с десяток пунктов — от Фолклендского конфликта до второй американо-иракской войны, одиннадцатого сентября и безуспешных поисков Бен Ладена — и с отвращением оттолкнул исписанный лист. Да ему тут на пару недель писанины! С другой стороны, а чего он хотел? Глушить коньяк и курить трофейное «Мальборо». Да и кто он такой в этом мире; в мире, принадлежащем, в лучшем случае, его родителям, а не ему. Хочет спасти семью, родных? А что он сделал для этого, Убедил самого Берию в своей правоте? А дальше, дальше то что?
Будто неожиданно на что-то решившись, подполковник вернулся к столу и решительно взялся за авторучку. Да ему есть о чем писать! История историей, но есть ведь и еще кое-что. Он много лет носил это в себе, боясь, навредить карьере и пенсии, но сейчас, когда все это стало лишь бледными воспоминаниями, он не станет молчать. Хватит сомневаться. И бояться больше нечего — вообще нечего больше бояться! Он опишет все именно так, как помнит… и как чувствует.
Настала пора делать окончательный выбор.
Крамарчук взял новый лист, озаглавил его «Опасные просчеты и ошибки внешней и внутренней политики и внутреннего устройства СССР, приведшие к развалу страны и фактической победе капиталистического строя» и принялся писать…

Глава 11

Москва, Кремль, 25 июля 1940 года 

Сталин стоял у окна и мучительно раздумывал, устало глядя в темноту безлунной июльской ночи. Где-то там за мощными кремлевскими стенами жила своей жизнью столица величайшего в мире государства, страны, во многом созданной благодаря его стараниям и жесткой, а порой и жестокой воле. Но не это занимало сейчас мысли Вождя. Слишком многое свалилось на него за последние восемь дней, слишком много он узнал нового.
Он давно привык оперировать огромными объемами недоступной простым смертным информации, но эта  информация оказалась какой-то слишком уж сложной и, чего греха таить, страшной. Конечно, с одной стороны, никакой вершитель человеческих судеб не откажется от полученного авансом знания о будущем, но вот с другой — не так все просто. Слишком многое придется теперь менять, многое — вовсе начинать заново, от нуля, а времени остается совсем мало. Всего год до начала войны и тринадцать лет — до его собственной…
Иосиф Виссарионович раздраженно задернул штору и отошел от окна. Разнылся, понимаешь, как гимназистка! А еще большевик! Если уж на то пошло, тринадцать лет огромный срок, и когда ЭТО свершится ему будет уже семьдесят шесть. Да и свершится ли, ведь совсем недавно он самолично заставил себя поверить что семнадцатого июля история уже  изменилась, пошла по какому-то иному — лучшему ли, худшему? — пути. А значит, и фатальная дата может измениться правда, неясно, в какую сторону.
Едва ли не впервые в жизни ему ничего не хотелось делать — вообще ничего. Сталин взглянул было на привычный диван, где частенько коротал ночь, однако тут же брезгливо отбросил эту мысль. Он не вправе расслабляться тогда, когда нужно быть собранным, когда дорога чуть ли не каждая минута. Нет, речь вовсе не о том пресловутом марте — Вождь поморщился, — а совсем о другой, хоть и не менее пугающей, дате. Двадцать второго июня. Уже скоро. Как там писал тот подполковник: он, Сталин,  будет настолько подавлен случившимся, что даже не выступит с обращением к народу, переложив это выступление на плечи Молотова? Смелый он, это хорошо. Значит, не врет. А насчет обращения? Вот уж хрен вам, дорогие потомки, он выступит, теперь — в любом случае выступит! Но сначала сделает все от него зависящее, чтоб это обращение никогда не прозвучало в эфире, ни от него, ни от Молотова, ни от кого бы то ни было! Вообще никогда не прозвучало, да…
Сталин привычно обошел массивный рабочий стол и опустился в кресло. Освещенная мягким светом настольной лампы раскрытая папка с протоколами допросов по-прежнему лежала на зеленом сукне. Иосиф Виссарионович вытащил несколько скрепленных меж собой листков и, улыбнувшись в прокуренные усы, углубился в чтение. Вот сейчас дочитает этот, гм, опус и спать.

СССР Народный комиссариат внутренних дел. 
Управление Государственной Безопасности. 
Протокол допроса к делу № 0012 от 18 июля 1940 года. 
Общие сведения. 
Фамилия: Соломко. 
Имя: Юлия. 
Отчество: Александровна. 
Дата рождения: 21 мая 1983 года. 
Место жительства: УССР, г. Киев, проспект 40-летия Октября, 553/1, кв. 112. 
Паспорт и/или удостоверение личности: при аресте отсутствовали. 
Социальное происхождение: из интеллигенции. 
Социальное положение (род занятий и имущественное положение):  журналист, работаю. 
Состав семьи: мать, Воронина Елена Петровна, 42 года, фармацевт, отец, Соломко Александр Валентинович, 47лет, ассистент кафедры истории и политологии Киевского национального университета им. Шевченко. Брат, Соломко Андрей Александрович, 19 лет, студент экономического факультета КНУ. 
Образование: высшее специальное, журфак КНУ в 2005 году. 
Партийность (в прошлом, настоящем): беспартийная. 
Судимость, участие в бандформированиях, антисоветских движениях, подвергались ли репрессиям со стороны властей: не имела, не участвовала, не подвергалась. 
Правительственные награды, поощрения, прочее…». 

— Назовите, пожалуйста, ваше имя и дату рождения?
— Соломко Юля. А возраст у дамы спрашивать моветон.
— Полное имя, отчество и фамилию, пожалуйста. И Дату рождения.
— ФУ. Ну, хорошо — Соломко Юлия Александровна, двадцать первое мая восемьдесят третьего. Как вы грубый, а еще офицер — я что, так плохо выгляжу? Конечно, я понимаю, все эти ужасные события &gt;в га эта стрельба, учения…
— Последнее к делу не относится. И прошу не называть меня офицером, подобное здесь не принято «Гражданин следователь» — этого вполне достаточно. Давайте продолжим.
— Давайте, а о чем?
— Простите, что значит «о чем»?
— Ну, о чем будем продолжать?
— Гм, ладно. С какой целью вы находились 17 июля сего года на территории военного городка береговой батареи?
— Так вы же уже спрашивали, разве нет?
— Прошу вас, просто отвечайте на поставленный вопрос. Я должен составить протокол, который вы прочитаете и подпишете.
— Без адвоката? Сама подпишу?
— Да, без адвоката и сама. И, прошу вас, опустите ногу и сядьте как-нибудь более, гм, прилично, вы не в варьете. Гражданка Соломко, я настаиваю.
— Мужлан.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
— Вам напомнить вопрос?
— Не нужно. Я — официально аккридици… аккредитованная журналистка киевского журнала «Столичная жизнь, культура и политика». Находилась на маневрах «Си-Бриз-2008» в качестве представителя украинских СМИ.
— Расшифруйте последнее сокращение? И впредь, прошу, избегайте аббревиатур.
— Что? А, поняла: «средства массовой информации». Пресса, короче говоря.
— Корреспондент?
— Ага, корреспондент.
— «Столичная жизнь, культура и политика» — это ваше издание? Расскажите о нем несколько подробнее.
— Ну, это очень крутой журнал, глянцевый, сто страниц, в первой десятке рейтинга, короче. Кстати, его хозяин держит еще… хотя ладно, не стоит об этом. Не так чтоб сильно уж гламурный, чтоб вы поняли, а вполне серьезное демократическое издание. В духе времени, бла-бла, все дела. В любом случае, не бульварная желтуха, типа того.
— Гм, еще раз прошу, давайте избегать этих неологизмов. Впрочем, хорошо, в целом я понял, а остальное сейчас неважно. Итак, вы должны были освещать для вашего издания некие военные маневры, проводимые совместно с рядом иностранных государств?
— Ну-да, а что же еще? Но потом все закрутилось, и вот я здесь, с вами. А вы женаты?
— Это также к делу не относится. Что вы имеете в виду, говоря «закрутилось»? Можно узнать несколько подробнее?
— Какой вы грубый! Что значит «закрутилось»? Ну, сначала вся эта стрельба, потом меня заставили бежать километр босиком, заперли в каком-то подвале… короче, не знаю. И форма у вас странная, и на каком основании меня задержали и допрашивают, не понимаю — вот так и «закрутилось». Нет, я в курсе, что у военных свои тараканы в голове, но зачем же так? Мобилу отняли, обыскали зачем-то… тоже грубо. Я, конечно, в ваши игры для больших мальчиков не лезу, но и без реакции все это оставлять не собираюсь! Я свободная журналистка и опишу все, как говорится, без купюр. Может, главред чего и выкинет, если ему, конечно, шеф отзвониться или кто-то из вашего начальства, но в целом…
— Я перебью вас. И на будущее — старайтесь четко отвечать на заданный вопрос. Ваши размышления и… ощущения меня абсолютно не интересуют. Итак, вы хотите сказать, что до сих пор не поняли, что произошло и где вы сейчас находитесь?
— Что значит где?! Там, где и находилась до начала этого вашего… маски-шоу со стрельбой. На маневрах «Си-Бриз», где ж еще?
— Хорошо, я понял. Посмотрите вон туда. Да, туда, на стену. Видите календарь? Юлия Александровна, вынужден вас разочаровать: сейчас на дворе сороковой год, и ни о каких маневрах с международным участием никто и слыхом не слыхивал. Как и о вашем глянцевом гламурном журнале. К счастью.
— Очень смешно.
— Находите это смешным? А я вот — нет. И, честно говоря, не верю, что вы и на самом деле ничего не поняли. Конечно, вы женщина и можете не слишком разбираться в военной форме или оружии, но неужели вообще ничего не заподозрили?
— Н…нет. Вы о чем?
— Гражданка Соломко, как бы ни было сложно это воспринять, вы сейчас находитесь в прошлом, за сорок три года до своего рождения!
— Может, хватит нести глупости? Ну да, я вспомнила, недавно по телику показывали фильм про войну, там была похожая на вашу форма. И что с того? Календарь можно отпечатать на любом принтере, форму взять напрокат на киностудии или у ребят — военных реконструкторов — я про них как-то статейку писала. Считаете, я должна поверить всей этой чуши? Чего вы от меня хотите?
— Все-таки считаете, что все это чушь? Что ж. Юлия Александровна, похоже, с вами будет сложнее работать, чем мне казалось вначале. А ведь придется поверить. У вас, простите, выхода другого нет. Не захотите сами — найдем способ заставить.
— Бросьте. Мы не на телевидении.
— Простите, не понял?
— Ну, типа, мы не на программе «Розыгрыш». Да и кто станет меня разыгрывать на таком уровне? Это ж сколько бабла стоит…
— Не знаю, что это такое «программа розыгрыш» и «бабло», но вас и на самом деле никто не разыгрывает. Вы в сороковом году, и поэтому я очень рекомендую принять это как должное и четко и правдиво отвечать на мои вопросы.
— Прекратите. Любая шутка хороша в меру. Ваша — затянулась. Еще скажите, что за дверью сейчас стоят Сталин с Берией и, хлопая друг дружку по плечам ухахатываются, слушая весь этот бред! Юмористы, блин…
Следователь встал и, скрипя сапогами, зашел ей за спину Наклонился — Юлю окатило запахом какого-то незнакомого, явно не «Кензо», одеколона — и неожиданно зло прошипел прямо ей в ухо: 
— Если ты, сука, еще раз позволишь себе подобные выражения в адрес товарища Сталина или товарища Берии, Магадан тебе раем покажется. Лично прослежу, чтобы тебя в самый занюханный лагерь отправили, где лето во вторую среду июля начинается. А заканчивается во второй четверг. И в мужскую зону. Поняла, подстилка буржуазная? Или, как ты там говорила — «гламурная»? Я правильно понял суть твоего долбаного глянцевого журнальчика? В ногах валяться станешь, чтобы по чистой пятьдесят восьмой пойти! Ты меня хорошо поняла? 
И вот тут ее пробрало. По-настоящему. Не то чтоб она сразу поверила всему, о чем перед этим говорил следователь — например, что такое «чистая пятьдесят восьмая», она попросту понятия не имела, да и насчет сорокового года тоже все было весьма спорно, — но… Журналистка неожиданно заплакала, размазывая по щекам оставшуюся тушь. 
Следователь же, наоборот, неожиданно успокоился и, опустившись на стул, неспешно закурил и очень вежливо сказал: 
— Вам все понятно. гражданка Соломко? Если вы еще раз (дочитавший до этого места Иосиф Виссарионович, хоть и не видел воочию не вошедшей в протокол сцены, снова ухмыльнулся, ощущая, как понемногу возвращается хорошее настроение) упомянете имя товарища Сталина или товарища Берии в подобном контексте, я буду вынужден поговорить с вами несколько иначе. И не так, как сейчас, а гораздо, гораздо хуже. Давайте начнем сначала, хорошо?
Юля судорожно кивнула. С ней, единственной Дочерью в семье, еще никогда ТАК не разговаривали. Да что там «не разговаривали» — на руках носили. И в институт пристроили, и в журнал, с главредом в неформальной, так сказать, обстановке познакомили, а тут… тут она, похоже, и на самом деле никто!..
От этой мысли журналистка неожиданно зарыдала в голос, до икоты, что называется.
Следователь терпеливо ждал, пока она успокоится. Не дождался и дернул щекой:
— Ладно, продолжим позже. Сержант, — он устало потер виски, — увести подследственную. Давайте следующего, кто там у вас?..

Москва, площадь Дзержинского, 25–26 июля 1940 года 

В ночь на двадцать шестое Крамарчук, считай, и вовсе не спал. Вроде и лег как обычно, приняв на сон грядущий самим же установленную норму в сто пятьдесят граммов коньяка, но уже через полчаса понял, что уснуть вряд ли удастся — не давала покоя завтрашняя встреча со Сталиным. За прошедшие дни Юрии неплохо — с его точки зрения, по крайней мере — потрудился, исписав почти всю принесенную бумагу и перенеся на учтенные страницы все, что сумел вспомнить или посчитал нужным донести до сведения Иосифа Виссарионовича. История предстоящей войны — основные просчеты большевиков, начиная с революции и Гражданской; послевоенные годы — и причины распада Союза; расклад мировых сил в конце двадцатого — начале двадцать первого века. Почти пятьдесят исписанных аккуратным почерком листов; краткая история великой страны, преломленная через призму памяти и мировоззрения конкретного человека, некоего Юрия Анатольевича Крамарчука, 1955 года рождения, подполковника не существующей в этой реальности украинской армии.
К слову, хрестоматийный ноутбук ему доставили, как и обещал майор, еще двадцатого числа. Доставил не сам Михаил — бериевский порученец, видимо, был занят какими-то более важными делами, а незнакомый Юрию капитан госбезопасности, все то время, пока подполковник исследовал содержимое ноута, просидевший с каменным лицом у него за спиной. Контролировал, надо полагать, на тот случай, если он вдруг попытается испортить секретную технику или удалить какие-то данные. Кстати, интересно, получается, капитан хоть немного, но разбирался в компьютере? Значит, местные спецы уже довольно плотно приступили к изучению артефактов, и он — один из них. Что ж, молодцы, не теряют зря времени.
Ничего особо интересного в недрах «пятьсот восьмого» «Самсунга», как он и ожидал, не обнаружилось. Стандартный набор программ для явно нелицензионной ХР, несколько папок с личными фотографиями (никого из сфотографированных он не узнал), какие-то набранные с кучей ошибок расходно-приходные документы по матчасти на украинском языке и тому подобная лабудень — абсолютно ничего, способного, если верить классикам жанра альтернативной истории, «в корне перевернуть ход будущей войны». Ну, разве что папка с фотографиями боевых самолетов и вертолетов. видимо, прежний хозяин ноутбука увлекался современной авиацией и недавно побывал на каком-то авиасалоне, похоже — московском МАКСе.
Крамарчук с трудом представлял, какая от всего этого может быть польза без чертежей и технических характеристик, даже если и показать их авиаконструкторам. Разумеется, обнаружилась и запрятанная куда подальше папка с не особо жесткой порнушкой, которую Юрий, злорадно ухмыльнувшись, сделал видимой. На этом работу можно было с чистой совестью считать законченной, поскольку сам по себе ноутбук представлял куда большую ценность, нежели его содержимое. Закончив работу, подполковник отключил комп и кивнул сопровождающему:
— Спасибо, товарищ капитан, я закончил. Свои соображения изложу письменно и сдам товарищу майору.
Тот кивнул в ответ, аккуратно убрал «нотик» и зарядное устройство в сумку и, откозыряв, ушел, так и не проронив ни слова.
Крамарчук положил перед собой чистый лист и изложил свои мысли относительно ноутбука и его содержимого. Текста получилось совсем немного, и, поразмыслив пару минут, подполковник вкратце описал перспективы разработки и использования компьютеров, для вящей серьезности документа добавив несколько конкретных имен и названий (ну да, куда ж без Силиконовой долины и лично товарища Гейтса?). Перечитал. Пожалуй, так и оставим. Большим знатоком компьютерной грамоты он себя не считал, да и был весьма далек от мысли, что Лаврентий Павлович не найдет — точнее, уже не нашел — среди «попаданцев» тех, кто сумеет объяснить местным специалистам устройство и принципы работы компьютерной техники.
Больше ничего экстраординарного за эти дни не произошло. Михаил, несмотря на давешнее обещание, заходил только один раз, дня три назад, да и то ненадолго. Одобрительно покачивая головой, — вижу, Юрий Анатольевич, вы времени зря не теряли, очень хорошо! — просмотрел уже исписанные листы, убрал их в свою папку и ушел, осведомившись на прощание, нет ли каких-либо пожеланий или просьб. «Сержант Верочка», хоть и исправно приносила завтрак, обед и ужин (к последнему, как выяснилось, полагалась бутылка коньяка и пачка «Герцеговины»), держалась по-прежнему строго официально, не позволяя ни малейшего намека на более близкое, читай «человеческое».
Чем частенько напоминала Юрию классическую фразу из любого американского боевика: «Ничего личного, просто бизнес».
На дармовой коньяк подполковник особо не налегал, сразу же установив для себя норму граммов в сто-сто пятьдесят, да и то только перед сном; курением тоже старался не злоупотреблять — психологическое напряжение первых после переноса дней схлынуло и курить хотелось уже меньше, что не могло не радовать.
Майор снова появился только вчера после обеда. Зашел, вежливо поздоровавшись, минут десять говорил. в общем-то, ни о чем, незаметно, как ему казалось, поглядывая на наручные часы, и вскоре убрался восвояси, унося с собой как чистые, так и исписанные подполковником листы. Перед уходом предупредил, что завтра с ним, очень может быть, захочет встретиться Сам, и потому стоит получше выспаться и отдохнуть. Никаких вопросов Крамарчук ему не задавал — за неимением оных. Да и не испытывал он, честно говоря, особого желания что-либо спрашивать, смутно подозревая, что и майор ощущает нечто подобное относительно необходимости отвечать. Михаил вообще был какой-то, используя привычный для подполковника сленг, «вздрюченный» — то ли по каким-то своим делам, то ли в связи с предстоящей встречей, и Юрий счел за лучшее ни в какие подробности не углубляться. Как говорится, меньше знаешь, крепче спишь. И лучше высыпаешься. Последнее — в том смысле, что на лесоповале поднимают рано…
С этой исполненной глубочайшего оптимизма мыслью он и отправился в койку, подсознательно надеясь, что эта ночь не окажется его последней ночью, проведенной в комфортабельных условиях, с трехразовым питанием, хорошими папиросами и коньяком под рукой. Реакции Сталина он представить себе не мог. В смысле, представить реакции реального Иосифа Виссарионовича. а не того гротескного персонажа из анекдотов и обличительных публикаций конца восьмидесятых — начала девяностых годов. Да, Берия ему поверил — но поверит ли Сам? Посчитает ли «отец всех народов», что изложенные неким подполковником несуществующей армии (эту, впервые произнесенную лейтенантом Качановым словоформу Юрий очень хорошо запомнил и частенько повторял) сведения стоят его высочайшего внимания и, главное, доверия? Если посчитает — хорошо, а если нет? Тогда и думать не чего. Вон, окно открыто, решеток нет, третий, а по меркам конца века почти что четвертый этаж. В любом случае убьется. Хотя если разговор с Вождем пойдет «не туда», до окна его уже не допустят. Факт…
Подполковник встал с кровати, натянул галифе и, нашарив на столе папиросы, подошел к окну. Пожалуй, уснуть уже не удастся, разве что под утро. Юрий с досадой поглядел на пустой стол: ну и на хрена Миша забрал с собой всю бумагу? Сейчас бы сесть да поработать, отгоняя дурные мысли, часиков до четырех. Глядишь, еще чего полезного вспомнил бы. Хотя что уж там вспоминать — выложился он за эти дни на все сто, припомнив все, что знал — от тактики действий германских войск до необходимости отрывать траншеи полного профиля вместо ячеек и замены «смертных» медальонов на обязательные индивидуальные жетоны. Писать больше, по сути, было не о чем.
Вздохнув, подполковник закурил, присев на широкий, не чета нынешним, подоконник. За распахнутым окном спала столица огромной страны, страны, еще не испытавшей ни тьмы светомаскировки сороковых, ни круглосуточного неонового бреда девяностых. Москвичи еще не знали, что их ждет через неполный год, как не знали этого ленинградцы, киевляне и одесситы. Вот только… ждет ли? Или ему все же будет позволено что-то изменить? Нет, даже не Сталиным, а самой Судьбой, с неведомой целью забросившей его в эти далекие годы. Юрий с неожиданной остротой почувствовал свое одиночество и чуждость для этого времени. Кто он здесь? Просто потерявшийся во времени нежданный гость, против своей воли заброшенный в далекое прошлое…
В дверь негромко постучали. Подполковник дернулся было, однако тут же и успокоился: если бы что-то изменилось и пришли за ним, стучать бы по — любому не стали. Хотя Миша вчера и вправду был какой-то… не такой. Не из-за него ли? Да нет, вряд ли… нет, точно не из-за него.
— Войдите, — разрешил Юрий, зажигая настольную лампу.
— Простите, товарищ Крамарчук. — В дверях неожиданно — для Крамарчука, разумеется, неожиданно — возникла «сержант Вера». — Я тут вашу старую форму принесла. И ботинки. Товарищ майор завтра просил в этом быть. Разрешите, я вот тут на крючок повешу, а то вдруг изомнется.
— Вера, — вдруг решился подполковник, немного стыдясь своего вида (хорошо хоть галифе надел), — вы не составите мне компанию? А то что-то не спится. Совсем. И на душе как-то тяжело.
— Мне нельзя, товарищ Крамарчук, не положено.
— Буквально пару минут, а, товарищ сержант? Пожалуйста. Обещаю не разглашать никаких государственных тайн и не приставать. Ни в каком смысле. Мне просто одиноко, понимаете? Хочется с кем-то поговорить. Присаживайтесь. Завтра у меня, похоже, будет тяжелый день. — Едва не сболтнув насчет встречи с одним большим человеком, подполковник вовремя остановился, решив не подставлять ни себя, ни девчонку. Грустно улыбнувшись, он выставил на стол едва початую бутылку коньяка, вторую из принесенных за эти дни. Остальные так и остались запечатанными. Рюмок, разумеется не было, только стаканы, однако и до них дело не дошло.
— Простите, товарищ Крамарчук, мне пить нельзя.
— Ну, тогда и я не буду. — Он спрятал бутылку обратно под стол. — У вас сегодня, наверное, Суточное дежурство? Уже полвторого, а вы все еще на ногах.
— Нет, товарищ Крамарчук, — девушка вполне искренне улыбнулась, — если честно, я просто ждала, пока подготовят вашу форму. Правда, к чему такая спешка, я не знаю, — на всякий случай добавила она пресекая возможные вопросы.
— Значит, вы теперь из-за меня не выспитесь? Бедняжка.
— Да ну что вы, я ж привычная. Сейчас пойду, покемарю пару часиков, мне хватит.
— Давно служите, Верочка? — Если честно, подполковник понятия не имел, о чем говорить дальше ему просто было приятно присутствие рядом живого человека. Особенно такого красивого человека. Хотя он и понимал, что, несмотря на все эти искренние улыбки и широко распахнутые глаза, завтра с утра на стол майору ляжет ее рапорт с подробным описанием их «посиделок» и списком вопросов-ответов. Впрочем, его это нисколько не волновало: никакой крамолы в происходящем он не усматривал, а рапорт? Служба в НКВД — НКГБ — это, знаете ли, не на текстильной фабрике работать.
— Уж пятый год, — снова улыбнулась девушка, — если честно, я очень хотела сюда попасть. Мне очень повезло.
— Вы москвичка?
— Ага, а вы откуда? У вас очень интересный говор, даже не могу понять, какой.
— С юга. — Юрий помедлил с ответом, решая, не относится ли это к числу запрещенных вопросов. Вроде нет. — Из Одессы. Оттого, наверное, и говор такой.
— Правда? Никогда там не была. Вот бы побывать! Потемкинская лестница, знаменитый броненосец. По истории проходила, а история мне всегда нравилась. Красивый город?
— Очень. Хотя Москва, наверное, красивее.
— А у вас семья есть? — Ого, это она к чему?
— Была. Жена и сын, совсем уже взрослый… был.
— Простите, товарищ Крамарчук, я не хотела. Не нужно больше ничего говорить, ладно?
Подполковник кивнул. Интересно, что она подумала? Впрочем, какая разница…
— Интересная у вас форма… ой, извините, мне об этом нельзя.
— Да, об этом лучше не стоит.
Несколько секунд молчали. Крамарчук потянулся было к папиросам, но убрал руку. Верочка понимающе улыбнулась:
— Курите, товарищ Крамарчук, я привычная. Нет, правда, курите, я ж вижу, что хотите. Мне дым даже нравится, а вот курить — нет.
— Спасибо. — Подполковник закурил, все-таки отойдя к окну. — А вы замужем, Вера?
Девушка немедленно покраснела, и Юрий мысленно обругал себя: похоже, не стоило задавать подобный вопрос. Чай, не девяностые с двухтысячными на дворе. Хотя она ведь тоже спросила…
— Нет, товарищ Крамарчук. Был жених, но его отправили служить… в другой округ, в общем. Такие дела.
— Верочка, если не против, называйте меня Юрием, мы ведь сейчас вроде как неофициально общаемся.
— Я не против, товарищ… Юрий, просто вы старше меня, и как-то неудобно…
— Вполне удобно.
— Ну, хорошо, — девушка улыбнулась, — если вы настаиваете, пусть так и будет. Неофициально.
— Вот и хорошо. — Крамарчук затушил папиросу в пепельнице и сел на свое место — Ты Уж прости, что не даю спать, просто мне и вправду было очень не по себе сегодня, — Он как-то естественно перешел на «ты»; девушка отреагировала на это спокойно. — Нервы, наверное, я уже давно не мальчик. Столько всего навалилось.
— Наверное, — неуверенно ответила Вера. — Я видела, сколько вы работали за эту неделю — вам отдохнуть.
— Отдохну, — грустно хмыкнул подполковник может, послезавтра и отдохну. Кто его знает Ты прости старого дурака, заболтал совсем, да? А тебе верное, спать хочется?
— Да что вы, я ж говорила — привычная. Иногда по две ночи спать не приходится. Всякое бывает.
О том, что же такого «всякого» бывает на ее службе Крамарчук предпочел не думать.
— Ступай спать, Верочка. И спасибо тебе. Вроде полегчало.
— Да за что ж спасибо-то? — искренне удивилась она. — Мне тоже было приятно с вами поговорить, нет, честно приятно. Так что и вам спасибо. Спокойной ночи. — Сержант встала, привычно одернув форменную юбку.
— Вера… — Голос подполковника остановил ее возле двери. — Я прекрасно понимаю, что ты сейчас на службе. Ты ведь должна теперь написать рапорт?
— Да, — чуть помедлив, кивнула она. Что ж, хоть честно. Могла бы, наверное, и соврать.
— Вот и пиши, не сомневайся. Мне ведь, наверное, тоже придется товарищу майору рассказать, понимаешь?
— Наверное. Так я пойду?
— Иди, Верочка, спасибо тебе. Спокойной ночи. Дождавшись, пока за сержантом захлопнется дверь, Юрий подошел к окну, взглянув в ночную темноту. Несмотря на короткий и, в общем-то, не особо содержательный разговор, на душе и вправду чуть полегчало. По крайней мере, он больше не ощущал того давящего одиночества, что раньше. А вот чуждость? Куда ж от нее денешься, от чуждости этой? Он здесь, как ни крути, пока что никто и звать его никак. Эх…
Подойдя к столу, Крамарчук решительно набулькал полный стакан коньяка — хрен с ней, с той нормой, и залпом выпил, даже не почувствовав вкуса. Подошел к вешалке. разглядывая свой выстиранный и отутюженный камуфляж. Потерянное еще в первый день переноса кепи, тоже аккуратно отглаженное, поблескивало эмалью кокарды с украинским трезубцем посередине. Форма выглядела словно только что из военторга — и в то же время казалась, отчего-то, абсолютно чужой. Как и сверкающие, только что вычищенные до зеркального блеска берцы.
Слишком многое произошло за эти дни, слишком многое поменялось в нем самом. Он прекрасно понимал отчего на встрече со Сталиным ему нужно быть в своей старой форме, но надевать ее неожиданно не хотелось. Не хотелось, потому что теперь и она тоже была чужой, принадлежащей совсем другому времени и другой реальности, реальности, которая, скорее всего, уже никогда не наступит. Захотелось закурить, но Крамарчук пересилил себя, умылся холодной водой и лег на скрипнувшую пружинами кровать.
И неожиданно для самого себя заснул, даже позабыв погасить настольную лампу.

Глава 12

Москва, площадь Дзержинского, 26 июля 1940 года 

Несмотря на считанные часы сна, проснулся подполковник удивительно бодрым. Глянул на хронометр — без четверти семь. Однако… шалят нервишки, шалят. Аккуратно застелив постель — поди, знай, вернется ли, — он принял холодный душ и побрился ненавистным « Золингеном»,  ухитрившись порезаться всего один раз. Не испытывая вчерашних сомнений, натянул футболку и камуфляж, зашнуровал ботинки. Зачем-то потрогал уже успевшие стать непривычными погоны на плечах — подполковник, ага. Количество звезд не изменилось ни в ту, ни в другую сторону. Натянув кепи, глянул в зеркало. Кстати, хорошо, что он хоть не в парадке сюда перенесся — объяснять Иосифу Виссарионовичу, отчего у него на груди, рядом с советским еще ромбиком выпускника высшего общевойскового училища, малиновый тевтонский крест в лавровом венке «За доблесну вшськову службу Батьювщинь» как-то не хочется. Не поймут. Трезубец-то еще ладно, а вот крест, да в преддверии известных событий, в общем, подставляться не хотелось.
Будто съезжающий из гостиницы постоялец, Крамарчук прошелся по комнатам, с грустью поймав себя на мысли, что ничего личного у него здесь нет. Ни вещей, ни книг, ничего. Даже бритвенные принадлежности были казенными. Снова вернулась вчерашняя мысль о том, что он никто в этом времени. Чужак. Напичканный не шибко глубокими знаниями о будущем чужак, на самом деле не имеющий ни малейшего представления о том, чем на самом деле живет эта реальность.
Лишь поверхностно, вскользь коснувшись быта этого времени — понял ли он его, ощутил ли его дух? Даже недавнее общение с Верой: многое ли оно для него открыло? Да ничего! Излагать на бумаге свои мысли легко, а вот стать частью этого мира? Да, честно говоря, его ли они, эти самые мысли? Или просто вычитанные в книгах, надерганные из фильмов и газетных публикаций очередные сенсации вкупе с сентенциями? В духе неготовности к войне, трусости Сталина и величия германской военной машины? Вот именно…
Раздраженно выругавшись — кстати, интересно, в этом времени уже изобрели прослушивающие устройства? — Юрий подошел к окну и закурил последнюю припрятанную на черный день сигарету. Проснувшаяся столица уже жила своей жизнью, от которой его отделяли не только три этажа здания бывшего страхового общества «Россия», а почти семьдесят долгих лет. Докурив, подполковник с каким-то особым удовольствием отправил-таки окурок вниз. Майор будет недоволен? Да по фигу! Или Крамарчук сегодня убедит Сталина, или нет. Если нет — какая ему разница? Расстреляют? Ой, вряд ли. Скорее запихнут подальше и поглубже, так, на всякий случай. Шоб було. Впрочем, для него это уже не будет иметь никакого значения.
В распахнувшуюся без стука дверь быстрым шагом вошел Лаврентий Павлович. За спиной маячил хмурый майор. Берия придирчиво оглядел Крамарчука и с улыбкой протянул руку:
— Ну, доброе утро, Юрий Анатольевич! Вижу, уже собрался? Это хорошо, это правильно. Миша, обожди в коридоре.
Дождавшись, пока за майором закроется дверь, народный комиссар несколько секунд помолчал, затем заговорил:
— Догадываешься, к кому мы сейчас пойдем?
— Конечно, Лаврентий Павлович. — Упоминать лишний раз имя Сталина подполковник не стал.
— Это хорошо, что догадываешься. — Берия замялся, подбирая нужные слова, чем заставил Крамарчука слегка напрячься.
— Короче так, Юрий Анатольевич, о чем тебя будет спрашивать товарищ Сталин, я не знаю, меня там не будет. Отвечай честно, не юли, он этого не любит и сразу почувствует. Но и лишнего не болтай. Ну, и… — наркомвнудел снова замялся, — …постарайся ни меня, ни  себя не подставить. Понимаешь, мне кажется, есть некоторые, э-э, моменты , о которых даже товарищ Сталин знать не должен.
Крамарчук внутренне усмехнулся: по крайней мере, на один из волновавших его вопросов Берия, сам того не желая, ответил — Если б комнату прослушивали, он бы ничего подобного не сказал. Что ж, поиграем по этим правилам.
— Какие именно моменты, товарищ Берия?
— Если бы я знал, — вполне искренне вздохнул тот. — Ты не думай, что Лаврентий Павлович совсем уж ничего не понимает. То, что ты о семье товарища Сталина ни полслова не сказал, я вполне одобряю) и не хотел бы я об этом знать, если честно (врет конечно, — усмехнулся Юрий про себя, — еще как бы хотел! Вот только не решился  выяснять»), А вот что ты еще скрываешь? Да погоди, подполковник, не петушись, ни в чем я тебя не обвиняю, — успокаивающе махнул он рукой, — просто мало ли что ты еще можешь знать? Сложно у вас там все, в будущем. Запутанно и непонятно. Я б, например, на твоем месте пару тузов в рукаве придержал. Без обид, подполковник.
— А если их и вправду нет, этих тузов? — Юрий без труда выдержал взгляд наркома. — Да, вы правы, у меня есть сведения о семье товарища Сталина, но знакомить вас с ними я не стал, исключительно руководствуясь и вашей, и собственной безопасностью. Есть вещи, которые лучше просто не знать, товарищ народный комиссар. Даже вам.
— Ну и правильно, — с подозрительной готовностью согласился Берия. — Кстати, документы твои я проглядел — ты молодец, Юрий Анатольевич, время зря не тратил, хорошо поработал, хвалю! А что коньяку так мало пил? Хороший же коньяк, из моих личных, так сказать, запасов.
— Это вам Верочка доложила? — Уже произнеся это, Крамарчук мысленно обругал себя — ну и к чему было девку подставлять? Идиот. Впрочем, Берия был настроен вполне добродушно:
— Да при чем тут твоя Верочка? Рангом не вышла, чтобы в моей компетенции быть. Ей и майорского руководства за глаза хватит. — Лаврентий Павлович с усмешкой кивнул в угол комнаты, где стояли три непочатые бутылки. — У товарища Берии и свои глаза имеются. А что, понравилась девчонка?
— Что вы, товарищ народный комиссар, такое говорите?
Берия хмыкнул, но тут же снова стал серьезным.
— Вижу, понравилась. Ладно, шутки пока оставим. И девушек тоже. Слушай-ка, Юрий Анатольевич, вот насчет одного документика… Ты всерьез считаешь, что войны уже никакие избежать?
— Никак, товарищ Берия. Главное ведь в том, что началась. Вопрос только, когда МЫ в нее вступим. И в каком качестве. В смысле — в какой степени готовности. Ну, и как закончим, разумеется.
— А что, есть варианты? — прищурился нарком. — Относительно «закончим»?
— Нет, конечно, — не отвел тот взгляда. — Но хотелось бы пораньше. И — не так, как было… в реальности. В той реальности, понимаете?
— Понимаю. — Лаврентий Павлович зачем-то поправил пенсне. — Ладно, поехали.

Ожидавшая их во дворе машина оказалась уже знакомым черным «Паккардом», разве что окна на сей раз зашторены не были. Майор привычно занял место рядом с водителем, подполковник с наркомом уселись сзади. Пока ехали — хоть и недолго, но все ж таки, — Юрий не отрывался от окна, с жадным любопытством рассматривая предвоенную столицу, благо сегодня ему никто в этом не препятствовал.
Добрались, к большому сожалению Крамарчука, быстро: Москва сорокового года еще не знала пробок начала будущего столетия. Заехали со стороны улицы Куйбышева прямо на Красную площадь. Мимо автомобиля промелькнул вытянувшийся по стойке «смирно»  часовой возле Спасских ворот, и «Паккард», покружив пару минут по кремлевским проулкам, мягко затормозил возле северного крыла здания бывшего царского Сената, неподалеку от Никольской башни. Повинуясь молчаливому жесту Берии, — нарком снова стал неразговорчив, — подполковник выбрался наружу и вслед за майором вошел в знакомое каждому «рожденному в СССР» здание. Лаврентий Павлович шел замыкающим, по-прежнему молча. Минуя многочисленные посты охраны, по крытой ковровой дорожкой мраморной лестнице поднялись на второй этаж где становились перед массивными дубовыми дверями. Оттерев Крамарчука плечом, Берия без стука вошел внутрь, пробыв там минут пять. Затем выглянул в пустой и гулкий коридор:
— Заходите, товарищ Крамарчук.
Подполковник оглянулся — застывший изваянием под стеной майор неожиданно улыбнулся ему самыми кончиками сжатых губ — и, глубоко вздохнув, переступил порог. Приемная. Ну, да, конечно же, приемная. А что он ожидал, что кабинет Вождя начнется сразу за порогом? Замерший с ничего не выражающим лицом нарком, лысоватый человек за столом — Поскребышев, кто ж еще? И простая лакированная дубовая дверь, ведущая… ага, именно ТУДА. В кабинет к Самому.
— Товарищ Крамарчук? — Голос сталинского секретаря оказался на удивление мягким и в какой-то степени даже приятным. — Проходите, пожалуйста, товарищ Сталин вас ждет.
Крамарчук на миг замешкался: что, неужели все так просто? Его даже не станут обыскивать, проверяя, не собирается ли он убить Вождя мирового пролетариата, а просто вот возьмут и пропустят?! К Сталину?!
Поскребышев быстро поднял голову:
— Что-то не так, Юрий Анатольевич?
— Ну, — стараясь не замечать исказившей лицо Берии болезненной гримасы, пробормотал он, — я думал, что меня досмотрят, прежде чем допустить… ну…  к самому товарищу…
— Ну что вы, — мягко улыбнулся секретарь, — Лаврентий Павлович (нарком дернул щекой, но сдержался) лично поручился за вас. Ступайте. Товарищ Сталин ждет . — Последнее слово, хоть и сказанное вроде все тем же доброжелательным тоном, отчего-то прозвучало как короткий и злой приказ к атаке.
И Юрий Анатольевич Крамарчук, собственноручно растворив тяжелую дверь, вошел в кабинет Иосифа Виссарионовича Сталина.
Вот только самого Сталина он там не увидел.
Знакомый по многочисленным документальным и художественным кинофильмам кабинет был пуст. Массивный стол под зеленым сукном, легендарная пампа и письменный прибор на поверхности. На самом краю — аккуратная стопка каких-то папок и пепельница с потушенной трубкой. Дубовые панели на стенах. Простой диван в типичном для этого времени матерчатом чехле под одной из стен, этажерка с книгами и напольные часы — под другой. Выходящие куда-то во внутренний кремлевский двор высокие окна, скрытые тяжелыми занавесями. Ковровые дорожки на полу. И едва уловимый аромат табачного дыма.
— Здравствуйте, товарищ Крамарчук. — Несмотря на то что подполковник и был готов к чему-то подобному (правда, он думал, что Вождь будет что-то писать за столом, делая вид, что не замечает его присутствия, — навеянный не то прочитанной книгой, не то просмотренным фильмом стереотип), он явственно вздрогнул. Голос раздавался откуда-то сзади, однако обернуться Юрий не успел. — Присаживайтесь. — Прошедший в полуметре от него Сталин махнул рукой на ближайший стул. — И не нужно пугаться. Разве то- товарищ Сталин такой страшный?
— Н-нет, товарищ Сталин, — пробормотал Юрий, садясь на указанное место. Что ж, похоже, историки не ошиблись — Вождь действительно любил производить на посетителей впечатление. По крайней мере, проводить в том смысле, в каком сам это понимал.
Иосиф Виссарионович обошел стол и опустился в кресло. Взяв в руки трубку, оглядел ее, словно решая, стоит ли вообще курить, и стал неторопливо набивать табаком. Подполковник терпеливо ждал, прекрасно понимая, что первым начинать разговор не стоит. Наконец Сталин закончил, неожиданно взглянув на подполковника:
— Вы ведь тоже курите, товарищ Крамарчук? Курите, не стесняйтесь. Разговор у нас будет долгий. Вы ведь никуда, надеюсь, не спешите?
— Никуда, товарищ Сталин, — не зная, как правильно реагировать на сталинскую шутку, слабо улыбнулся Юрии. И автоматически достал из кармана папиросную пачку.
Сталин ухмыльнулся в усы и пододвинул к нему коробок. Неуклюже смяв мундштук, Юрий запихнул в рот папиросу и закурил. С третьей спички — первые две погасли в дрожащих пальцах. Нет, это ж с ума можно сойти: он только что прикурил от сталинских спичек.
— Вот и снова вы зачем-то волнуетесь. Не нужно волноваться, и бояться тоже не нужно. Может, это вас так товарищ Берия напугал? Многие его почему-то боятся. Так мы можем его сейчас вызвать и спросить, зачем он пугает украинских подполковников. — Словосочетание «украинских подполковников» прозвучало с явной насмешкой. Правда, вроде бы без угрозы…
— Не нужно, товарищ Сталин. Товарищ Берия тут ни при чем. Я действительно немного волнуюсь, это так, но… я сам хотел встретиться с вами.
— А зачем? — неожиданно изогнул кавказскую бровь тот. — Вон вы сколько всего понаписали. — Вождь кивнул на стопку папок на краю стола. — Товарищ Сталин и сам читать умеет, грамотный.
— Простите, товарищ Сталин, но я хотел… мне казалось. — С одной стороны, Крамарчук подсознательно был готов к подобному приему, с другой — Сталину все-таки удалось его спутать.
— Казалось ему, хотел он… — ворчливо буркнул Вождь, укрываясь за клубами табачного дыма. — Товарищ Сталин тоже много чего хотел. Не для себя, нет. для страны, для народа. И тут вы появляетесь, со своими маневрами, иностранными партнерами да танками удивительными… и получается, ничего товарищ Сталин не достиг, зря небо коптил. И страны моей уже нет, и войну мы едва выиграли, и чуть не половину населения в лагерях почем зря сгноили. Что скажешь, подполковник?
— А что тут сказать, товарищ Сталин? — неожиданно для себя Крамарчук принял правила предложенной игры. — Одно только: а что, если все это как раз и неслучайно? И мы сюда не просто так, а с определенной целью попали? Чтобы изменить то, что неправильно было сделано?
— Не боитесь, товарищ Крамарчук, насчет «неправильно» мне говорить? Мной ведь в вашем времени, как я понял, чуть ли не детишек пугали? Кровавый тиран. военную и техническую элиту под корень вывел, интеллигенцию подчистую репрессировал… Да не дергайся, подполковник, знаю, что ты об этом не писал, знаю. Другие, гм, гости из будущего писали. Знаешь, — Сталин, похоже, окончательно перешел на «ты», — а я ведь боялся с тобой встречаться. Сначала не верил, потом, когда понял, что Лаврентий не врет, что не провокация все это, интересно стало, а вот затем — страшно.
— Почему? — глуповато переспросил Крамарчук.
— Почему, спрашиваешь? Потому что остальные, когда поняли, где оказались да что происходит, испугались. Сильно испугались. А ты почему-то не боялся, сразу не боялся. Для меня это было странно. И непонятно. Слишком ты, подполковник, легко все это принял. А значит, или дурак, или уверен был в себе. Да и во мне, так уж выходит, уверен, понимаешь?
— Понимаю, товарищ Сталин, — медленно кивнул Юрий. — Знаете, в моем времени в последние годы появился в литературе такой новый жанр — альтернативная история. Ну, это когда герой попадает в прошлое и старается изменить будущее. У меня сын подобными романами увлекался, ну и я иногда почитытывал. И чаще всего авторы отправляли своих героев именно к вам сюда, как правило, за год-два до войны или в самое ее начало. Да, собственно, не в этом дело, а в том, что книги подобные пользовались большой популярностью — наболело у народа, понимаете?
— Вроде как поняли, что натворили, и сожалеть стали, ты об этом, что ли?
— Да, товарищ Сталин, примерно так.
— Ну-ну. Вот только после прочтения твоей писанины как-то слабо в этакое поголовное раскаяние со всенародным же прозрением верится. И что же?
— Да то, что мне, наверное, было проще поверить Я все-таки старше большинства, как вы выразились «гостей», многое сам помню, и отнюдь не самое плохое, да и книги эти, по альтернативной истории которые, читал. И вообще — душа у меня за то, что потеряно было, болит. Уж который год болит, хоть и гнал от себя эти мысли, а вот ведь как все вышло… А насчет поголовного раскаяния… Тут вы правы, об этом даже и говорить не стоит. Наверняка ж протоколы допросов личного состава читали — я, хоть их и в глаза не видел, примерно догадываюсь, что мои бывшие бойцы показали. Сейчас в школах советская история не шибко популярна… вообще, если честно, непопулярна. Да и переписывали ее столько раз, что и не разберешься теперь, где правда, а где чистая пропаганда…
— А ты, выходит, раскаялся, прозрел и готов искупить? — не то всерьез, не то с завуалированной издевкой спросил Вождь.
Подполковник лишь пожал плечами: что тут ответишь? Убеждать собеседника в искренности чувств и патриотическом порыве? Рвать на груди рубаху? Так ведь перед ним не Качанов, не Захаров и даже не Лаврентий Павлович — перед ним САМ. Который, если историки не врут, никогда и никому, кроме самого себя, не верил…
— Молчишь? — констатировал Сталин. — Вот и молодец, что молчишь. Мне тоже, знаешь ли, лишняя пропаганда с прочей агитацией ни к чему. У меня для этого целый штат товарищей комиссаров имеется. Он усмехнулся. — Значит, говоришь, упразднил я их к сорок второму? Чтобы единоначалие в армии и на флоте не нарушать? А еще через год и погоны старорежимные вернул и молебны служить перед сражениями разрешил?
— Так точно, товарищ Сталин, упразднили, — слегка удивленно ответил Крамарчук. — И погоны вернули. И священнослужителям послабление дали.
— Интересно получается, товарищ Крамарчук, очень интересно. Да ты не удивляйся. — Он неожиданно легко поднялся на ноги и заходил по кабинету. Юрий дернулся было следом, но Сталин лишь махнул рукой: сиди, мол. — Не удивляйся, подполковник. Небось думал, товарищ Сталин станет тебя про эти ваши всякие военные железяки расспрашивать да про приборы электронные? Так у нас для этого специалисты найдутся, а если они не разберутся — ваши же и помогут. Товарищу Сталину другое важно. Товарищ Сталин понять вас хочет, если и не всех, то хотя бы некоторых, гм, подполковников несуществующей армии, понимаешь? Отчего-то это товарищу Сталину очень важным кажется, может, даже важнее, чем все эти новые танки и самые надежные в мире автоматы. Потому что там, в твоей истории , и автоматы эти, и бомбу атомную товарищ Сталин и сам создал. Я понять хочу, отчего все именно так, а не иначе вышло, понимаешь, а, товарищ Крамарчук? Отчего страна великая рухнула, а народ это с радостью принял да плясать на ее обломках под заморскую дудку стал.
— Понимаю, товарищ Сталин, — неожиданно твердо ответил подполковник. — Теперь — да, понимаю.
— Это хорошо, что понимаешь, подполковник, это очень хорошо. Думаешь, я не догадываюсь, с какой ты мне мыслью шел? Еще как догадываюсь: «а поверит ли мне товарищ Сталин», верно? Вот только тут нужно четко понятия разделять, Юрий Анатольевич. В то, что и ты, и сотоварищи твои на самом деле из будущего, товарищ Сталин очень даже верит. Поскольку он и фотографии вашей техники видел, и оружие ваше с приборчиками всякими хитрыми в руках держал. А вот поверю ли я во все, тобой изложенное, — это да, это еще вопрос. Поскольку, если поверю, многое менять придется. Очень многое. И во многих ошибках, пусть даже и только перед самим собой, признаваться. А я этого, знаешь ли, подполковник, очень не люблю… 
Последнюю фразу Иосиф Виссарионович произнес если и не с угрозой, то уж точно не прежним тоном Вернувшись на свое место, он принялся молча выколачивать трубку в пепельницу. Молчал и Крамарчук правда, по несколько иной причине: честно говоря, он просто не знал, что сказать. Убеждать собеседника, что его сведения верны, что все так и случится, и для изменения истории все равно придется многое менять? А как, простите, убеждать? Чем? Ведь доказательств у него, по сути-то, и нет: разве что сам факт совместных с «империалистами» военных маневров, документы и нашивки украинской и грузинской армии да показания других «попаданцев». Которые еще неизвестно что там понапоказывали… хотя насчет последнего можно, пожалуй, не беспокоиться.
Главное, чтобы забугорные товарищи СССР с Россией и Украиной по старой памяти не перепутали, особенно морячки с эсминца да Виткин по собственной дури никакого фортеля не выкинул.
Негромкое постукивание сталинской трубки о край пепельницы оторвало его от размышлений. Вождь сидел, все так же низко склонив голову, и тем неожиданней прозвучал его глуховатый голос:
— Хорошо, подполковник, оставим это пока. Давай о другом поговорим. Значит, говоришь, война скоро. Меньше чем через год?
— Так точно, товарищ Сталин. Война начнется двадцать второго…
— Это я читал, — не дослушал тот, — и не у тебя одного. Много тут вас… пророков появилось. Кто-то даже песенку припомнил про то, как Киев бомбили нам объявили… я не о том. Ты мне вот что скажи: избежать мы ее сможем? Или отсрочить?
Прежде чем ответить. Крамарчук несколько секунд молчал, чем похоже, несколько удивил Сталина. По крайней мере, голову Иосиф Виссарионович поднял и даже трубкой постукивать перестал. Впрочем, понятно почему: в своих «мемуарах» он об этом тоже писал, а тут вроде как задумался
— Нет. товарищ Сталин, избежать не сможем. А отсрочить? Вероятно, да.
— Вот и я так думаю… — неожиданно (для Юрия, разумеется, неожиданно) пробормотал он. — Втянут нас в войну, в любом случае втянут. А как отложить ее не думал? Еще на полгода — год хотя бы?
— Думал.
— А почему об этом не писал? Или, может, мне Лаврентий Павлович не все документы предоставил?
— Все, товарищ Сталин. Просто… просто об этом я лично с вами поговорить хотел. Не уверен я в своих, э-э, задумках.
— Даже так? — неизвестно чему усмехнулся Вождь. — Ну, излагай свои неуверенные задумки. Послушаю.
— Достичь этого политическим путем, как мне кажется, вряд ли удастся, и недавний пакт хороший тому пример. Значит, остается либо игра разведок, либо силовое воздействие. Первое — предпочтительнее, конечно.
— Поясни. — Сталин отложил трубку и с искренним, похоже, интересом взглянул на собеседника.
— Устроить утечку данных. Нет, вернее, даже не так: в том, что рано или поздно гитлеровская разведка Узнает о случившемся, я и так уверен. Если уже не знает. И потому…
Считаешь, что наша контрразведка плохо работает? — прищурившись, неожиданно перебил его Сталин.
— Нет, не считаю. Просто время такое. Да и разведка у немцев, чего греха таить, весьма неплоха. Потому бы предложил этот процесс ускорить и, так сказать, сделать управляемым. Я не разведчик, но, насколько помню, это называется дозированный вброс информации. Цель — не просто заставить Гитлера поверить в произошедшее, но и утвердить его в мысли, что на этот раз мы окажемся полностью готовы его встретить. Плюс сведения о новой боевой технике и оружии, которые якобы уже вот-вот пойдут в серию. Тут главное по времени угадать, не заставить его раньше времени ударить. А то как бы хуже не вышло…
— Хорошо, Юрий Анатольевич. — Подполковник пока так и не понял, означают ли что-то эти неожиданные переходы от «подполковника» или «товарища Крамарчука» на имя-отчество или нет. — Это я понял И в целом с тобой согласен. А вот насчет силового воздействия как-то не совсем.
— Я имею в виду физическое устранение наиболее одиозных личностей и ключевых фигур в стане противника. Ну, то есть террор, если без экивоков, товарищ Сталин. В моем времени весьма распространенная практика, к сожалению. Среди образцов оружия, насколько я помню, есть несколько дальнобойных снайперских винтовок, позволяющих поражать цель на расстоянии в полтора-два километра. Плюс противотанковые гранатометы, от которых не спасет ни один бронированный лимузин и зенитные комплексы. Ну и обычная тактика минной войны, конечно.
Несколько секунд Сталин смотрел на него с каким-то странным выражением лица, затем, сморгнув, опустил взгляд. Усмехнулся — и неожиданно протянул руку к лежащей на столе пачке папирос:
— Можно, подполковник?
— К-конечно, товарищ Сталин, — заикнулся от неожиданности тот. Это что, Сталин — Сталин ! — У него папиросу попросил?!
Иосиф Виссарионович не спеша закурил, пододвинул пачку подполковнику:
— Интересная идея. Не новая, но интересная. Товарищи пламенные революционеры подобным тоже, помнится, баловались. И что?
— А то, что непредсказуемая, товарищ Сталин, вот что! Неизвестно, чем аукнется и нам, и всему миру ликвидация того же Гитлера! Мы его, как ни крути, более-менее знаем, а вот того, кто встанет на его место? Плюс реакция Англии и США.
— А что реакция? — с искренним — впервые за весь их разговор! — интересом переспросил Сталин.
— А то. что еще неизвестно, что хуже — с Гитлером воевать или с Британией и Штатами, точнее, с их капиталами! В моей-то истории они нашими союзниками были — ленд-лиз, все дела, а вот если наоборот? Не уверен войну мы бы и без их поставок и второго фронта выиграли, хотя «Студебекеры», самолеты, танки, ГСМ да тушенка нам здорово помогли, но вот в стратегическом плане… Не хотел бы я их во врагах иметь. Особенно если они с новым фюрером снюхаются. Вы ведь мои отчеты по полету Гесса, послевоенным годам и «холодной войне» читали? Вот об этом я и говорю. Советский Союз им как кость поперек горла, сами знаете.
— А ведь ты о том говоришь, товарищ Крамарчук, что нам, похоже, нужна война с Гитлером? Чтобы еще хуже не было?
— Ну… не совсем так, товарищ Сталин, но в целом верно. Мы должны получить их в союзники, при этом снизив наши потери до минимума — и разгромив или существенно ослабив Германию. И в идеале — еще и не допустив послевоенного раздела Европы. Вы ведь про Будапешт пятьдесят шестого и Прагу шестьдесят восьмого тоже читали? А это были только первые ласточки. Кровавые такие ласточки… А уж потом и Берлин восемьдесят девятого подоспел. Хотя, честно говоря, — это я лично помню — восточные немцы самыми нашими верными союзниками оказались. Потому как — немцы. Дисциплинированные. И именно потому воевать с ними опасно. Даже нам. Да и вообще, вся советская послевоенная политика в Восточной Европе опасна и весьма не дальновидна, поскольку держалась толкну на наших штыках да на их страхе. А чуть подтолкнули, и рухнуло все. Сначала Югославия с Румынией в девяностых полыхнули, потом остальные про великое славянское братство и Варшавский договор резко позабыли. Ну а там и другие подсуетились — те же американцы с англичанами. Новый мировой порядок и все такое прочее.
Подполковник дернул из пачки папиросу, смят мундштук и судорожно закурил — все, выговорился! То, что даже Берии не решился высказать, самому Сталину выложил. И будь что будет. Если умный он мужик, то…
Сталин был мужиком умным. Ухмыльнулся уголками губ и, перегнувшись через стол (для этого ему пришлось привстать ), неожиданно легонько хлопнул Крамарчука по плечу:
— Молодец, подполковник, хорошо говорил, искренне. Даже я поверил. Почти. А теперь успокойся. Я тебя понял, хорошо понял. Но нам еще долго разговаривать, и эмоции тут ни к чему, мешают они, да. По себе знаю. Эмоции в первую очередь гнать нужно. Потому что нам сейчас холодные головы нужны. Ты покури пока, покури. А я сейчас вернусь.
Вождь встал из-за стола и быстрым шагом вышел из кабинета. Краем сознания Крамарчук отметил, что и тут историки, сравнивавшие его с тигром, не ошиблись: ходил Сталин абсолютно бесшумно. Хотя скорее всего виной тому просто были мягкие сапоги и толстые ковровые дорожки на полу. Да и сходство с полосатым хищником, надо полагать, определялось, скорее, желтоватым оттенком его глаз, а вовсе не манерой передвижения.
О том, куда он ушел, Крамарчук не думал: здесь, в этом кабинете, он отчего-то вовсе перестал бояться. Он дошел до самого верха, до вершины, до пика, и падать отсюда уже было совершенно нестрашно: все равно ничего не почувствуешь. Короткие мгновения эйфории и легкости — и быстрый, не осознаваемый разумом конец. Усмехнувшись пришедшему в голову странному сравнению — уж кем-кем, а альпинистом он отродясь не был! — Крамарчук расслабился на не слишком удобном стуле, докуривая папиросу.
Вернулся Сталин быстро — за спиной негромко хлопнула, закрываясь, дверь, и Вождь опустился в свое кресло.
— Сейчас немного перекусим, Юрий Анатольевич, и продолжим. Нам еще есть о чем поговорить. Очень мне один документик твой понравился, угадаешь, какой?
— Нет, товарищ Сталин, не угадаю.
— А вот этот. — Иосиф Виссарионович выложил на стол несколько скрепленных меж собой листов, судя по всему, загодя отложенных в сторону. — Про просчеты внешней и внутренней политики большевиков и лично товарища Сталина, который…
— Иосиф Виссарионович, — Крамарчук впервые решился обратиться к Вождю по имени-отчеству — похоже, ничего, прошло. — Именно о ваших личных ошибках я ничего не писал!
— Конечно, не писал. Но ведь товарищ Сталин большевик, товарищ Сталин советской страной управляет? Значит, как раз про меня. Ладно, подполковник, не бледней. Сам ведь сказал, не до экивоков сейчас. Отчет я твой читал, вдумчиво читал. И не согласен. Пока. Вот и убеди меня, заставь с тобой согласиться…

Берхтесгаден, летняя резиденция фюрера, август 1940 года 

Опершись руками на мраморную балюстраду, ограждавшую нависшую над крутым горным склоном террасу, Адольф Гитлер мрачно обозревал затянутые утренней дымкой пики австрийских Альп. Отсюда, с высоты более чем тысячи восьмисот метров, открывался поистине величественный пейзаж, обычно успокаивающий склонную к прекрасному душу художника-акварелиста — обычно, но отнюдь не сейчас. Фюрер медленно обернулся, вперившись тяжелым взглядом в лицо главы Абвера:
— Вильгельм, насколько все ЭТО может казаться правдой? Ведь вы не хотите, чтобы я сразу и бесповоротно поверил этому бреду, всей этой сфабрикованной усатым варваром фальшивке?
— Мой фюрер… — Адмирал Канарис откашлялся прежде чем продолжить. — Мой фюрер, данные подтверждены несколькими независимыми источниками Конечно, русские все немедленно засекретили, приняв беспрецедентные меры сохранения тайны, но полностью скрыть факт произошедшего не удалось даже им Увы, это правда, мой фюрер.
— Это не может быть правдой, адмирал. Будущего еще не существует, потому что мы творим его только сейчас! Творим своими руками, своим разумом и непреклонной волей, своим великим прошлым и настоящим! Мы — великая арийская раса — и никто другой! Поэтому ничто не может попасть сюда из пока еще несуществующего времени! Иначе в чем тогда наше величайшее предназначение?
Начальник военной разведки и контрразведки мысленно застонал: именно этого он больше всего и боялся. Фюрер оседлал любимого конька, заблажив об избранности нации и ее историческом предназначении. Плохо — в подобном состоянии он становился абсолютно неспособным выслушивать любые логические доводы.
— Мой фюрер, мы просто не можем оставить произошедшее без внимания. Самого пристального внимания, мой фюрер. Пришельцы из будущего, вероятнее всего, существуют. А это значит, русские получили и сведения обо всех важнейших событиях грядущего. По крайней мере, по моим данным, им уже  известно о плане «Барбаросса».
— Насчет пришельцев, конечно же, бред. Ну а относительно плана — значит, их разведка просто работает лучше нашей, вот и вся разгадка. А с этим вы, надеюсь, и сами сумеете разобраться. Я не собираюсь бесконечно утирать вам сопли. Изменим сроки, проведем несколько отвлекающих операций — и все дела.
— У меня есть доказательства, мой фюрер. Русские получили несколько экземпляров необычной военной техники Сделанные нашим человеком фотокарточки не очень хорошего качества, но они однозначно подтверждают мою правоту. Кроме того, их береговой батареей потоплен боевой корабль, сейчас ведутся работы по его подъему. Мои агенты также сделали несколько снимков, на этот раз достаточно четких, — ничего подобного нет ни в одном флоте мира. Самое любопытное, корабль американский. Вы разрешите мне ознакомить вас с документами и фотографиями, мой фюрер?
— Да, я ознакомлюсь с русскими фальшивками, Вильгельм. Скажем, после завтрака. Вы ведь позавтракаете со мной, господин адмирал? Что ж, вот и отлично, Ева будет рада… странно, но она здесь скучает, постоянно просится обратно в Берлин. Увы, женщинам не дано оценить всей этой первозданной и дикой красоты, всей этой природной мощи. Идите, Вильгельм, я приду через пару минут.
Фюрер повернулся в сторону окружающих горную резиденцию Альп, которые он так любил когда-то рисовать, и расслабился, наслаждаясь понятной лишь избранным истинной красотой и гармонией.

Глава 13

Москва, Кремль, 26 июля 1940 года (продолжение) 

— Заставить вас согласиться, товарищ Сталин? А стоит ли — Крамарчук совершенно искренне плечами. — Поймите, это как раз тот случай, когда не нужно заставлять  соглашаться! Я могу лишь, так сказать, обрисовать факты и дополнить их своими умозаключениями, а решение принимать вам и только вам, товарищ Сталин. Я не вправе заставлять вас, понимаете? Слишком многое на кону. Страна, люди, само будущее.
— Подожди, подполковник. — Иосиф Виссарионович раздраженно дернул рукой. — Не спеши. Ишь как ты с себя да с современничков своих ответственность снимаешь — «не нужно», «не вправе», «на кону». Мы товарищ Крамарчук, не в карты в подпольном притоне играем! Сам же про людей сказал, да? Что замолчал? Сказать больше нечего?
— Да нет, товарищ Сталин, просто… простите за прямоту, а вы много о людях думали? Не обо всей стране, не о народе, а просто о людях? О тех, что по улицам ходят? Что по ночам шаги на лестнице услышать боятся?
— Не зарывайся, подполковник, — буркнул Вождь, поднимаясь с места. — Сильно ты знаешь, каково целой страной управлять. Может, по возрасту у нас с тобой и не слишком большая разница, а вот по положению, по жизненному опыту ты себя со мной не равняй! Так что не дерзи. Имеешь, что сказать, — говори, а нет… — Не окончив фразы, Сталин отвернулся, подойдя к окну. Отодвинув тяжелую гардину, он несколько секунд смотрел сквозь стекло, будто бы происходящее там, вне кремлевского кабинета, и на самом деле его неожиданно заинтересовало.
— Думаешь, бумагу попортил, товарищу Сталину на стол положил, и все? Нет, Юрий Анатольевич, не все это. — Голос Вождя был на удивление тих и, гм, задумчив, что ли? — Самое страшное, подполковник, — Сталин говорил, по-прежнему стоя к нему спиной, — что я тебе верю. Знаешь, почему? — Слегка сбитый с толку Крамарчук молча покачал головой. — А вот по чему… — Вернувшись к столу, он вытащил из стопки одну из папок, а из нее — несколько скрепленных между собой машинописных листов. Молча подтолкнул их подполковнику. И тяжело опустился на стул, принявшись набивать трубку.
Юрий пропустил уже ставшую привычной шапку «Народный Комиссариат Государственной Безопасности СССР» вчитался — и откровенно ошалел! Судя по всему, это был протокол второго или третьего допроса той журналисточки из модного столичного журнала — как там ее звали, Юлия Соломко? А вот дальше… дальше было нечто. Просто нечто. Похоже, девчушка на допросе выдала все, что старательно вбивалось в мозги нынешней молодежи все годы новоиспеченной демократии. Сексуальный маньяк Берия, охотящийся за невинными школьницами и купающийся в бассейнах с парным молоком, угробивший шестьдесят миллионов соотечественников кровавый тиран Сталин (интересно, а как у новоявленных историков девяностых было с арифметикой? Или данные довоенных переписей населения до сих пор засекречены?), массово сдающиеся в плен советские войска, обезглавленная и небоеспособная по сравнению с победоносным Вермахтом армия, чинящие на каждом шагу препятствия идиоты-комиссары, едва ли не чудом — вернее, исключительно при помощи заокеанских союзников — выигранная война… ну и так далее. Весь набор. Честно говоря, подобного даже Крамарчук не ожидал. Настолько не ожидал, что, как говорится, волосы дыбом встали. И отчего-то вспомнился анекдот, появившийся во Всемирной сети вскоре после премьеры кинофильма «Адмиралъ»: «Откровенно слабый фильм, уже на десятой минуте я поняла, что Колчак в конце погибает». Во-во, примерно так. А уж каково Сталину было ЭТО читать?
Поморщившись, Крамарчук брезгливо отодвинул листы:
— Я понял вас, товарищ Сталин. Бред. Чудовищный и мерзкий бред.
— Понял он, — не поднимая головы, глухим голосом буркнул вождь. — Это хорошо, конечно, что понял, а дальше-то что? Сам видишь, во что потомки верят. Вашими, между прочим, стараниями. Может, и не твоими лично, подполковник, но вашими.
— Вижу. Но не все же в это верят, товарищ Стали! Да вот хоть мой сын. Его подобной галиматьей не купишь. И таких, поверьте, много. Не большинство, но много.
— Сын твой пока не родился, подполковник. — По прежнему не глядя на него, ответил Иосиф Виссарионович, — и еще неизвестно, родится ли вообще. А вот эта… молодая поросль. Что, скажешь, снова мы виноваты? Или только лично товарищ Сталин виноват? И товарищ, — он кивнул в сторону лежащих на столе листов, — Берия?
Крамарчук несколько секунд молчал — упоминание о нерожденном сыне больно царапнуло душу, — затем поднял голову, глядя куда-то мимо собеседника:
— Да, товарищ Сталин, вы и виноваты. И мы тоже, конечно, но ведь…
— А не много ты на себя берешь, а, потомок? — полыхнул взглядом желтых тигриных глаз Сталин. Отбросив трубку, он неожиданно вскочил: — Не много ли берешь на себя, а? Ты знаешь, какой нам от царя-батюшки страна досталась? Про Гражданскую помнишь, когда русские люди самозабвенно друг другу кишки выпускали? О разрухе не забыл? О промышленности, об армии с авиацией? Выгляни вон в окно — такой Москва в девятнадцатом году была? Такой, а? Отвечай!
— Нет, товарищ Сталин. — Крамарчук заставил себя взглянуть в пылающие яростью глаза. — Не такой. Но я о другом говорю.
— О другом он говорит, — внезапно успокоился Сталин. — А о чем?
— Вы читали, о чем, товарищ Сталин, я об этом много писал. О ежовских репрессиях — нет, не о чистке в органах и армии, а именно о репрессиях. О взорванных храмах и расстрелянных священниках. О людоедах блокадного Ленинграда. О сожженных вместе с людьми белорусских деревнях. О добровольных карателях, западноукраинских, прибалтийских, русских. О письмах вывезенных на работу в Германию советских людей… детей! О газовых камерах и нацистских концлагерях. О пацанах-поисковиках, что до сих пор за свои же деньги косточки наших солдат выкапывают хоронят.
— Это тоже я? — Пугающе тихо спросил Сталин. — Тоже моя вина?
— Отчасти — да. И ваша тоже. Но еще не поздно все изменить. Еще не поздно…
— Ты правда так думаешь?
— Да. И, надеюсь, именно поэтому я здесь. Я, товарищ…
В раскрывшейся двери показалась лысина Поскребышева:
— Товарищ Сталин, вы просили…
— Позже. — Мгновенно обретший стальную твердость голос Иосифа Виссарионовича словно сдул не вовремя появившегося секретаря. Крамарчук же как ни в чем не бывало продолжил:
— Да, товарищ Сталин, я хочу изменить нынешнее положение вещей! Знаете, там, в моей реальности, именно Гитлер в какой-то мере заставил нас взглянуть на себя со стороны, признать свои ошибки и в итоге многое поменять и отчасти исправить. Но все те изменения оказались неглубоки, понимаете? И потому мне бы хотелось, чтобы они, с одной стороны, оказались более радикальными, а с другой — чтоб мы сами к ним пришли. Без Гитлера, конечно, не обойдется, но хотя бы и не такой чудовищной ценой!
— Революции в белых перчатках не делаются, — буркнул Сталин. — Хочешь изменений? Значит, и крови не бойся, готов к ней будь. Не замараться, товарищ Крамарчук, никак не получится.
— А я и не боюсь, товарищ Сталин. Просто хочу, чтобы именно крови как раз и было поменьше. По крайней мере нашей крови.
— Ладно, подполковник. — Вождь вернулся за стол, подобрал брошенную трубку, брезгливо смахнул прямо на пол рассыпавшиеся табачные крошки. — Верю я тебе. И не только из-за бумажек этих мерзких. — Пожелтевший чубук зажатой в кулаке трубки указал на протокол допроса журналистки. — Главное, что я тебя понял. Ты ведь до конца решился идти, до самого конца, каким бы он ни был, этот конец. Потому и не боишься, потому и такие опасные вещи мне говоришь. А трусы и вруны так себя не ведут. Ты свой выбор сделал подполковник, и не ошибся, теперь бы мне не оплошать. Давай перекусим, а после еще поговорим…
«Кремлевский» завтрак, как обозвал его про себя Крамарчук, оказался более чем скромным: судя по всему, перекусить в устах Сталина означало именно перекусить, и ничего более. Иосиф Виссарионович и вовсе практически ничего не ел, ограничившись парой стаканов крепкого чая с сухарями, Юрий же заставил себя проглотить несколько бутербродов и выпить чашку кофе, между прочим, весьма недурного. Еду принес, конечно, не сам Поскребышев, а немолодой сержант госбезопасности с равнодушными глазами профессионального убийцы. Дождавшись, пока он заберет поднос с остатками завтрака, Сталин откинулся на спинку кресла и с видимым удовольствием закурил.
— Продолжаем, товарищ Крамарчук? Документы твои я очень хорошо проштудировал. По правде говоря, я эти дни и не спал-то почти, все происходящее понять пытался. Вот ты говоришь, что одной из главных наших ошибок был удар по православию, подрыв свободы вероисповедания, так? А почему? Обосновать можешь?
— Могу, товарищ Сталин. — Этого вопроса Крамарчук в любом случае ожидал. — Только можно вначале вопрос?
Собеседник нахмурился и настороженно кивнул.
— Разве не вы еще в двадцатых называли атеистическую литературу «антирелигиозной макулатурой»? По крайней мере, наши историки приводят подобное высказывание в одной из ваших записок.
— Приводят, да… — Похоже, подполковнику совершенно неожиданно удалось удивить собеседника. — Чтож хорошие у вас историки, хоть и неправильно молодежь учат. Да, говорил. И от слов своих не отказываюсь.
— Зачем же тогда церкви-то рушить было? Мнение ваше об историках я охотно принимаю, но тут с ними согласен: этим вы сильно народ против советской власти настроили. Вы ведь, товарищ Сталин, великорусскую и интернациональную идею всячески поддерживали, тех же грузинских национал-уклонистов в пух и прах разнесли, а тут? Нет, с одной стороны, я вас прекрасно понимаю, нужно было ввести новую идеологию, отделить церковь от государства, монополизировать верховную власть и захватить молодые умы… и все же. Простите, но это была серьезная ошибка. Изначально, может, и не ваша, но храмы-то уже после смерти Ленина взрывать начали, с конца двадцатых, если память не изменяет…
— Знаешь, подполковник, давай мы эту тему прикроем. Пока. Или ты все-таки хочешь от меня ответ услышать?
— Да нет, пожалуй, не хочу. Главное, что я сам высказался.
— Дипломат из тебя хреновый, подполковник, врать не умеешь, — усмехнулся Вождь. — А ведь я могу ответить. Только зачем тебе мой ответ, если ты мне сам о молебнах перед сражениями писал? Этого тебе достаточно? Хорошо, отвечу. Восстановим мы церкви. И преследовать никого больше не станем. А народ? Народ простит. Кто веру свою тогда  не предал, тот и без моего вердикта и поныне верует. Ну а остальные — сам понимаешь… Ладно, Крамарчук, хитрый ты хохол, подловил-таки товарища Сталина. Хорошо, признаю ошибочность этой идеи. Сам знаешь, где я учился. Тем более если ты ничего не напутал, скоро Вера нам ого как понадобится. Что дальше?
— Дальше? — смешался подполковник: чего — чего, а столь легкого признания Сталиным  своей вины он уж никак не ожидал. — Ну, наверное, о репрессиях стоит поговорить?
— О массовых? — снова усмехнулся тот, явно используя вычитанный где-то в предоставленных наркомом документах термин. — Сколько там ваши современники насчитали, шестьдесят миллионов? Плюс тридцать на войне? Ну-ну… можем и поговорить. Только учти, не ты один об этом писал. Так что про обезглавленную армию я в курсе. Про великого стратега Тухачевского, например. Угадал?
— Нет, товарищ Сталин, не угадали. Как раз этого великого полководца я трогать не стану. И бывших товарищей Ягоду с Ежовым тоже, и еще многих. И то, что вы по старой ленинской гвардии частой гребенкой прошлись — правильно. Но ведь были и другие, товарищ Сталин. Я, к сожалению, не историк, конкретных имен не помню, но многие из смещенных со своих постов или репрессированных военачальников могли бы оказаться весьма полезными в грядущей войне.
— Ты ленинское имя-то не трогай, — глухо буркнул собеседник, внезапно невесело усмехнувшись: — А я уж подумал, ты насчет всех тех рядовых рабочих да колхозников, что вместе с великими стратегами, как щепки, под раздачу попали. Если перед кем и буду себя виноватым чувствовать, подполковник, так это перед ними. Если, конечно, буду, да. А насчет остальных. Мы с Лаврентием Павловичем еще посоветуемся, может, ты и прав; может, кое с кем мы и поспешили или ошиблись. Может, и дадим народу послабление, по большому-то счету, и органы, и руководство партийное мы основательно почистили. Пора товарищей из НКВД и укоротить немного, а то и до тебя сигналы поступали. Это все?
— Нет, товарищ Сталин. Ещё о конструкторах вопрос. Знаете, в моей истории бериевские шарашки (услышав последнее определение, Сталин поморщился, но промолчал), конечно, тоже дали результат, и результат неплохой. Это прежде всего авиаконструкторов касается. Но ведь без принуждения они бы и большего добились, верно? К чему ж нам самим себя ограничивать? Нам через год самолеты понадобятся — истребители штурмовики, бомбардировщики. А уж когда про Большую бомбу речь зайдет…
— Погоди, подполковник, не стоит пока об этом, — внезапно остановил его Сталин. — Про бомбу не стоит. А насчет остального? Тут мы тоже с товарищами посоветуемся и примем решение. Я тебя услышал — это главное. Мы подумаем.
— Спасибо, товарищ Сталин! — вероятно, Крамарчук произнес это как-то излишне эмоционально, и Вождь неожиданно приподнял бровь:
— За что благодаришь, товарищ Крамарчук? Я пока еще ничего не сделал.
— За понимание, наверное, — стушевался тот. — Я ведь думал, вы меня относительно всего этого и слушать не станете.
— Не стану, как же, — хмыкнул собеседник, — куда уж тут не слушать. Времени-то маловато остается. Вот ты, наверное, про реформу армии и производства еще говорить собрался, да? Ну, так тут я твое время сэкономлю. И даже государственную тайну открою. Реорганизацию военных заводов, прежде всего танкостроительных, мы, товарищ Крамарчук, начнем в самое ближайшее время, все внимание на доработку и производство «Т-34» обратим. С учетом твоих критических выкладок, разумеется. И не только твоих. Ну и Дальнейшим развитием «КВ» тоже займемся. Значит, говоришь, «Иосиф Сталин» неплохим танком оказался? — Вождь усмехнулся.
— Неплохим, товарищ Сталин. А может, даже и лучшим. Жаль, поздновато появился.
— А мы постараемся, чтобы танк имени товарища Сталина пораньше появился, подполковник И артиллерией займемся, и автопромышленностью. У нас пока одна большая страна, к счастью, а не удельные княжества. Или как там это у вас называется? Независимые государства, да? Ладно, подполковник, оставим это А вот об армии я бы поговорил. Ты и на самом деле считаешь, что все так плохо?
— Плохо, товарищ Сталин. Воевать мы пока практически не умеем, Халхин-Гол и финская не многому нас научили. А если чему и научили, так Паулюс с Гудерианом в это время тоже усиленно учились, в Польше и Франции. Не в технике дело, товарищ Сталин, — в тактике. Не умеем мы воевать, маневрировать войсками не умеем! И способа успеть этому научиться я, увы, не вижу. Одиннадцать месяцев — это ведь и много, и мало. Да, новые танки и самолеты в серию пустить, обнаруженные недочеты исправить, пожалуй, успеем, тут я с вами согласен. А вот всю армию на новый лад перестроить… сложно это, ох как сложно. Ведь если б в той истории все по-иному пошло, глядишь, и Яков ваш в плен бы…
— Стой, подполковник! — неожиданно решительно осадил его Иосиф Виссарионович. — Об этом — позже. Я ведь догадываюсь, что тебе есть о чем рассказать… и что ты неслучайно об этом ни полслова в своих бумажках не написал. Но — не сейчас. И не здесь. Ясно тебе?
— Так точно, товарищ Сталин. — Крамарчук аж на стуле подскочил — уж больно резко прозвучали сталинские слова. — Простите, вырвалось.
Сталин не ответил, задумчиво глядя куда-то мимо подполковника. Затем поднял трубку телефона, отрывисто бросил:
— Зайдите.
Несколькими секундами спустя в дверях появился Поскребышев:
— Вызывали, товарищ Сталин?
— Мою машину. На дачу еду. Если что-то ещё сегодня намечено — отменить.
— Хорошо, товарищ Сталин. — Секретарь ретировался, прикрыв за собой дверь приемной.
— Приглашаю тебя, товарищ Крамарчук, к себе. Отдохнем, вина немного выпьем, пообедаем… там и поговорим. Цени, подполковник, товарищ Сталин гостей, конечно, уважает, но к себе редко кого приглашает.
— Ценю, товарищ Сталин… — Совершенно сбитый происходящим с толку Крамарчук попросту не знал, что сказать. Впрочем, собеседнику его ответ и не был важен: Вождь уже о чем-то снова задумался.
Несколько минут прошло в молчании, затем появившийся Поскребышев проинформировал, что машина готова. Сталин поднялся и, кивнув Юрию, первым двинулся к выходу. К удивлению Крамарчука, в приемной оказался Берия. Вскочивший на ноги при виде Сталина наркомвнудел успел скользнуть по лицу подполковника внимательным взглядом из-под пенсне, однако Крамарчук на это никак не отреагировал: не хватает им с Лаврентием Павловичем только обвинения в каком-нибудь тайном сговоре!
Автомобиль, знакомый по историческим фотографиям семиместный бронированный «Паккард», с распахнутой задней дверцей ожидал у крыльца. Позади пристроилось еще два в точности таких же авто, надо полагать, с охраной. Первым в машину сел Сталин, Крамарчук забрался следом. Тяжеленная дверца — Юрий где-то читал, что весила она чуть ли не три с половиной центнера — почти беззвучно захлопнулась. Был ли среди сопровождавших отъезд легендарный Власик, начальник личной охраны Сталина, он не знал, поскольку попросту не помнил того в лицо. Надо полагать, был.
Семитонный лимузин с удивительной легкостью тронулся с места, выруливая к выезду из Кремля. Ехать, судя по брошенной Вождем фразе, на так называемую «ближнюю дачу», расположенную в Кунцеве. Единственное, что знал об этом месте Крамарчук, так это то, что расположена она неподалеку от нынешнего парка Победы на Поклонной горе, где-то по Староможайскому шоссе. Впрочем, узнать местность он бы все одно не сумел: Поклонную гору он помнил образца 1995 года, когда присутствовал на параде Победы в качестве одного из представителей вооруженных сил Украины. Больше в Москве он уже не был: эпоха Ельцина — Кучмы завершилась, и «незалежнi украински вшськовослужбовш» уже небыли желанными гостями в российской столице…
— Рассказывай. — Негромкий голос Сталина заставил его вздрогнуть.
— Может быть, сначала доедем, товарищ…
— Нет. — Голос Вождя был тверд. — Думаешь, мне на даче отдохнуть хочется? Нет, подполковник, мне с тобой поговорить нужно. Здесь  поговорить.
Крамарчук понял, рискнув все же изложить свои недавние наблюдения:
— Товарищ Сталин, насколько я понял, товарищ Берия ваш кабинет не прослушивает. Он сам говорил мне, что…
— Подполковник, — Сталин глядел на Юрия с каким-то странным выражением лица, — неужели ты правда думаешь, что Лаврентий у меня один? И он слушает, и другие тоже. Видишь, теперь ты совсем много знаешь. — Он усмехнулся. — Хватит ни о чем говорить. Рассказывай, что знаешь.
Крамарчук несколько мгновений глядел в глаза Вождя, затем отвел взгляд и негромко, благо шумоизоляция в автомобиле была просто великолепной, заговорил:
— Хорошо, товарищ Сталин. Ваш старший сын. Яков, еще в первые дни войны попал в плен. Немецкое командование предлагало обменять его на захваченного под Сталинградом Паулюса, но вы отказались, произнеся знаменитую фразу: «Мы фельдмаршалов на лейтенантов не меняем». В сорок третьем он был застрелен охраной при попытке побега из концентрационного лагеря. Простите, товарищ Сталин. Вы знаете, что попав сюда, я потерял и своего сына, но тем не менее, это правда. Яков погиб, но погиб как настоящий герой. В 2008 году его сын и ваш внук, насколько я помню, был ещё жив. Простите…
— Продолжай, подполковник, — странным голосом произнес собеседник. — А Василий?
— Воевал, прошел всю войну, в основном на командных должностях. Дослужился до генерал-лейтенанта ВВС. После войны спился. Некрасиво спился, Иосиф Виссарионович. Позорился он много… После вашей смерти арестован и умер вскоре после освобождения.
— Про Светлану — тоже правда? — Голос Сталина все меньше нравился подполковнику. — Не ври, Крамарчук, только не ври. Правду говори. Журналисточка-то твоя всякого порассказала. Вот только верить не хочется.
— Товарищ Сталин, я-то других ее показаний не читал, но, наверное, правда. В шестидесятых годах ваша дочь попросила политического убежища в США, потом переехала в Англию, — отчего-то ощущая себя подонком, копающимся в чужом нижнем белье, продолжил Юрий. — Написала о вас несколько книг воспоминаний, за счет переиздания которых и жила. Скандальных книг, если уж честно… В восьмидесятых неожиданно вернулась в СССР, несколько лет прожила в Грузии, затем снова уехала в Англию.
Несколько минут Сталин молчал, лишь негромко гудел мотор да шелестел ложащийся под колеса асфальт.
— Это все, подполковник? Про Артема что-то знаешь? — Если бы Крамарчук чуть лучше знал Сталина, тембр его голоса напугал бы подполковника куда больше всех ужасов конторы Лаврентия Павловича.
— Да, товарищ Сталин, знаю. Ваш приемный сын, Артем Сергеев, тоже воевал. Попал в плен. Бежал и, собрав небольшой партизанский отряд, продолжил сопротивление. Во время тяжелого боя был ранен, но сумел вывести остатки отряда к своим. До самого конца войны командовал артбатареями. Возможно, ошибаюсь, но он до сих пор жив. Генерал-майор артиллерии.
— Спасибо, товарищ Крамарчук, я понял. Избаловал я Светку с Василием, ох избаловал. А Якова стало быть, правильно воспитывал, хоть и в строгости, но правильно… — негромко, словно говоря с самим собой (да так оно, собственно, и было), пробормотал Сталин на миг показав собеседнику свою вполне человеческую сущность. В этот миг рядом с подполковником сидит отец, но отнюдь не народов, а просто отец своих детей И тут же, будто устыдившись этой секундной слабости, проявленной перед чужим человеком, произнес: — Вы не против, — он вновь перешел на «вы», — поехать пока в другой машине? Я хочу побыть один.
Не дожидаясь ответа, он постучал в отделяющее салон от водителя бронированное стекло. Автомобиль немедленно сбросил скорость, прижимаясь к обочине. Машины сопровождения тоже остановились: одна — впереди, вторая — позади сталинского «Паккарда». Подошедший сотрудник охраны распахнул дверь, заглядывая в салон.
— Пересадите товарища Крамарчука в вашу машину. Больше останавливаться не будем.
Если того и удивил приказ, то вида он, естественно, не подал.
— Так точно, товарищ Сталин. Пойдемте, товарищ Крамарчук.
Остаток пути прошел в полном молчании. Сидящие в салоне вместе с Юрием охранники просто не имели права с ним заговаривать, а подполковнику ни о чем говорить не хотелось. Через несколько минут автомобиль проехал мимо поста охраны, еще одного и оказался за высоким, чуть ли не пятиметровым, деревянным забором, выкрашенным в зеленый цвет. Забор как выяснилось, оказался не единственным — с внутренней стороны участка был ещё один, пониже и со смотровыми «глазками»-бойницами для охраны.
Самого здания пока видно не было — сталинская дача пряталась в густом сосновом лесу. Пока ехали, сбросив скорость, по подъездным дорожкам, Крамарчук неожиданно припомнил, что именно на этой даче Сталин и умер в марте пока ещё далекого пятьдесят третьего года. Интересно, Вождь уже знает об этом? Сам он этот факт упустил, но кто-то кроме него ведь мог и вспомнить, тот же Виткин, например. Или словоохотливая журналистка, дитя девяностых, чтоб ей икнулось…
Автомобиль плавно затормозил. Они прибыли.

Как Крамарчук и ожидал, любимая сталинская дача особым шиком не отличалась. Простой каменный дом из семи комнат, две просторные застекленные веранды, открытый солярий на крыше. Неподалеку — кухня и баня. Стены отделаны не то деревянными, не то фанерными панелями, на полу дубовый паркет. Двери тоже были вполне обычными, еще и застекленными до половины, а вовсе не бронированными.
Обеденный стол им накрыли в зале. И предложенный ассортимент блюд подполковника откровенно удивил: ничего грузинского среди них не было. Простые русские щи, блюдо с пельменями, судя по всему — настоящими сибирскими (никак отголосок былой туруханской отсидки), какой-то овощной салат. Не было даже легендарной «Хванчкары», которую, по свидетельствам историков, якобы пил Сталин. Вместо вина на столе стояла бутылка коньяка «Енисели» — правда, грузинского — и две крохотные хрустальные рюмки.
— Присаживайся, подполковник, покушай. — Иосиф Виссарионович первым сел за стол. — После поговорим.
— Спасибо, товарищ Сталин. — Юрий опустился на стул. Прислуживавшая немолодая женщина налила щи — сначала Сталину, затем ему — и ушла. Пельмени, видимо, полагалось накладывать самим Вождь разлил по рюмкам коньяк, понемногу, граммов по двадцать.
— Не знаю, что там ваши всезнающие историки обо мне понаписали, но вино я редко пью, даже грузинское. Я вообще редко пью, не люблю это дело. Но с тобой, подполковник, пару рюмочек выпью. Тост скажешь?
— Скажу, товарищ Сталин. — Крамарчук встал. Сталин же отчего-то поморщился: возможно, оттого, что выглядело это несколько вычурно.
— За изменения хочу выпить, товарищ Сталин! И для страны, и для вас лично. За положительные изменения.
Несколько секунд Вождь молчал, размышляя, затем сдвинул рюмки:
— Хорошо, товарищ Крамарчук. За изменения. Только насчет меня лично… надеюсь, ты понимаешь, что о нашем разговоре не стоит никому рассказывать? Товарищ Сталин уж сам со своей семьей разберется. Лаврентий, конечно, кое-чего узнал — не все ж такие неразговорчивые, как ты, оказались, — ну да ладно. Ему же хуже. Ты кушай щи, подполковник, кушай, повара у меня что надо.
— Спасибо, товарищ Сталин, кушаю. — Юрии и в самом деле был голоден. Да и щи хороши. А вот брошенная Вождем фраза «ему же хуже» подполковнику не понравилась. Вроде и о Берии речь, а на самом деле пойди пойми, о ком…
Обедали молча. Обещанную вторую рюмку коньяка Иосиф Виссарионович налил уже после еды, предварительно закурив. Выпили на сей раз без тостов. Дождавшись, пока унесут посуду, Сталин вернулся к прерванному разговору:
— Значит, говоришь, плохо у нас с армией?
— С армией нормально, товарищ Сталин, — не поддался на провокацию Крамарчук, — с умением воевать плохо Дело ведь не только в том, что немцы нас в приграничье летом раздолбали, — не знали мы, как грамотно сопротивление оказывать. Потому и отступали аж до зимы, морозов ждали. Мороз-то помог, кто спорит, вот только воевать он нас все одно не научил. А уж сколько наших солдатиков померзло, и говорить не хочется…
— Помочь сможешь? И ты лично, и сотоварищи твои? — задал собеседник неожиданный вопрос. — Научить — не научить, а хоть что-то сделать? Танки-то мы вам дадим и эти, как там ты их назвал, — «Катюши»&gt;? — тоже. И авиацию подтянем. А вот умение воевать…
— Сделаю все возможное, товарищ Сталин, — абсолютно серьезно ответил подполковник. — Все, что вспомню, постараюсь подробно описать. Выкладки по тактике боевых действий, привязка к реальным событиям истории. Только ведь мне самому повоевать не довелось.
— Не довелось, — хмыкнул Сталин. — Ну да, читал я про ваши войны, читал… Корея, Вьетнам, Афганистан, потом и вовсе Абхазия с Чечней. Навоевались, наследнички? И чего добились?
— Ничего, Иосиф Виссарионович, — опустил голову подполковник. — Нет, если взять тот же Афганистан, мы там побольше, чем те же американцы, добились, а вот насчет горячих точек девяностых — тут вы, конечно, на все сто правы. Когда Кавказ полыхнул, глупо мы себя повели. Да и с Приднестровьем лажанулись, до сих пор непонятно, чем все закончится.
— Глупо они себя повели, лажанулись, понимаешь, мрачно повторил Сталин, поднимаясь и подходя к ведущей на веранду двери. Отворил, впуская в комнату свежий лесной воздух, напоенный густым сосновым ароматом. Вернувшись обратно к столу, продолжил: — ладно, не до того сейчас. Тут бы с дальними разобраться, с войной, а уж внутри страны мы как-нибудь сами справимся. Товарищи на местах помогут. В общем, так: ты, Юрий Анатольевич все, что вспомнишь или надумаешь, записывай, глядишь полезным окажется. Сейчас тебя обратно к Лаврентию отвезут — ты там языком не трепи. Он, конечно, спрашивать станет, пусть и не напрямик, ты так и отвечай товарищ Сталин, мол, запретил о нашем разговоре распространяться. Пускай попереживает, ему это только на пользу пойдет. Телефон тебе проведут, прямой, сразу ко мне, если что срочное — звони в любое время. Я, знаешь, поздно спать ложусь да и встаю рано.
— Так точно, товарищ Сталин.
— Вот и иди, думай. И хорошо думай. А насчет того, что самому повоевать не довелось… Так это от тебя, боюсь, не уйдет. Все мы еще, чувствую, навоюемся.
— Значит, пустите в армию, товарищ Сталин? — взволнованно спросил подполковник, уже не удивляясь очередному неожиданному повороту беседы. — Я там, пожалуй, все ж больше пользы принесу.
— В армию-то, может, и пустим, ты же кадровый командир, а вот на фронт — нет, сам должен понимать. В плен тебе дороги нет, ни живым, ни даже мертвым. Да и в тылу работы немало найдется, без дела уж точно сидеть не станешь. Все, иди, подполковник.
— До свидания, товарищ Сталин!
— До свидания, товарищ Крамарчук! — Иосиф Виссарионович отвернулся и неторопливо двинулся к выходу на веранду, показывая, что аудиенция завершена.

Берхтесгаден, летняя резиденция фюрера, август 1940 года (продолжение) 

Фюрер был раздражен. Пока еще не взбешен, к счастью, но раздражен уже прилично, и адмирал Канарис знал, что грань между этими двумя понятия весьма зыбка. Еще пару его неосторожных фраз — придется выслушивать очередную эмоциональную нотацию на тему коварности восточных варваров и доверчивости некоторых сынов Рейха.
Предоставленные фотографии и документальные доказательства Гитлера не убедили: он их попросту счел фальшивкой, хотя и дал добро на дальнейшее расследование с активизацией разведывательной сети по южному региону СССР, Москве и полигону в Кубинке В целом все сказанное сводилось приблизительно к тому, что путешествия во времени невозможны априори, коварство Сталина не знает границ, и единственным. что могло убедить его, стали бы материальные свидетельства случившегося. Например, образцы оружия или электронной техники, о которых упоминал один из агентов. На самом деле сведения поступили сразу от нескольких резидентов, но Канарис не стал акцентировать на этом внимания. В конце концов, это уже его внутренняя кухня, и он не был слишком расположен посвящать во все  подробности даже самого фюрера.
По большому счету, сейчас адмиралу нужно лишь одно: чтобы ему развязали руки. А о том, что Канарис по собственной инициативе уже предпринял ряд довольно рискованных шагов, касающихся агентурной сети, Гитлеру знать совсем не обязательно. Да, риск есть, и риск немалый, но игра стоит свеч! Адольф слишком погряз в своих идеях о мировом господстве, избранности арийской расы и грядущей войне. Любой более-менее здравомыслящий человек, способный хоть на миг отбросить шелуху красивых пропагандистских лозунгов (и завораживающую притягательность гитлеровского красноречия), понимает, что фюрер плохо кончит. И, самое страшное, потянет за собой всю нацию, всех немцев до единого.
Нет, Вильгельм Канарис отнюдь не был столь уж расположен к Советскому Союзу, скорее, наоборот, видит в нем опаснейшего противника Германии, просто, в отличии от многих высокопоставленных шишек в руководстве Рейха, понимал, чем все может закончиться. Да и тайное сотрудничество с Остером и Беком играло свою роль. Но сейчас речь о заговоре против зарвавшегося акварельщика как раз и не шла: адмирал делал свою игру. Опасную, но весьма и весьма перспективную. Ведь если показания агентов правда, а в этом Канарис уже почти не сомневался, то впереди маячит более чем блестящая перспектива… или не менее блестящий провал с непредсказуемым для него лично исходом.
Канарис верил: Сталин знает об их планах. И будет готов. Конечно, русским не удастся поставить на поток всю эту удивительную военную технику, но если они сумеют отразить или надолго задержать их первый удар, блицкриг провалится, не начавшись, и дальнейшая судьба Германии будет предрешена. Слишком уж несопоставимы и людские, и промышленные ресурсы двух стран. А ударит ли Япония в спину большевистскому колоссу — тот еще вопрос. Но вот если убедить Адольфа отсрочить нападение, если договориться с Иосифом, намекнув ему, что и они тоже кое-что знают, если, в конце концов, поделиться полученными данными с Черчиллем и Рузвельтом, то…
— Хорошо, Вильгельм. — Голос фюрера оторвал адмирала от размышлений, и он с трудом сдержал недовольную гримасу. — Займитесь этим вплотную. Вы знаете, я не гоняюсь за химерами, пусть даже они сулят нам несметные сокровища древних валькирий. Докажите мне, что большевики и вправду получили из бездны времен нечто , и я приму решение. Сколько времени вам нужно?
— Мой фюрер, я постараюсь справиться до зимы. Тогда у нас останется время для маневра.
— Долго. Ну хорошо, работайте, Вильгельм. И помните: все славное прошлое и сверкающее будущее великой Германии смотрит на вас сквозь призму веков. И поэтому мне нужны такие доказательства, которым поверю окончательно и бесповоротно. Меня не интересует, во что там верит усатый кремлевский варвар, мне нужны настоящие доказательства ! Идите и работайте. Доложите, когда будет результат.
— Хорошо, мой фюрер, я вас не подведу. Разрешите идти?
Гитлер неопределенно махнул рукой и отвернулся к окну за которым по иссиня-голубому небу плыли снежно-белые корабли облаков. Ему всегда нравились облака над могучими Альпами, королевскими горами древней Европы, замершей в ожидании долгожданных и желанных перемен. Перемен, что принесет на распростертых над ее одряхлевшим телом крыльях германский имперский орел!

Глава 14

Москва, площадь Дзержинского, июль — август 1940 года 

На Лубянку — Крамарчук так и не привык называть площадь именем первого чекиста — его привезли в одной из машин сталинской охраны. Не на «Паккарде», правда, на куда более скромном «Форде», но тоже неплохо. В комнате вполне предсказуемо дожидался Лаврентий Павлович собственной персоной. Берия сидел за столом в расстегнутом кителе, перед ним стояла бутылка коньяка, надо полагать, из «запасов» самого подполковника. Рюмок было две: одна — наполовину пустая, вторая — сверкающая в лучах послеобеденного солнца девственной чистотой. Ага, именно рюмок: насколько помнил подполковник, до этого в отведенных ему «номерах» водились только стаканы. Хм, интересно. Кроме выпивки, на столе стояли тарелки с какой-то зеленью, нарезанной ломтиками брынзой и сыром, и неизменным лимоном, конечно. «Николашка», стало быть? Ну-ну…
— Добрый день, Юрий Александрович, проходите, присаживайтесь. — Внешне Берия был абсолютно спокоен и вполне благожелателен, но полностью скрыт тревогу не мог даже всесильный наркомвнудел Даже стекла знаменитого пенсне поблескивали как-то…не так. — Как, хм, прошло?
— Нормально, товарищ Берия. — Подполковник расстегнул верхнюю пуговицу камуфляжа и опустился на стул напротив народного комиссара. С этой самой пуговицей он придумал только что: Берия, похоже предлагает ему некую доверительную беседу — вон и кителек расстегнул, и коньячок пьет — так отчего ж не подыграть? Только осторожно нужно, очень так осторожно. — Меня товарищ Сталин даже обедом на своей даче угостил.
— Вот и хорошо. Выпьешь двадцать грамм? Я больше-то и не буду.
— Выпью, товарищ Берия. Меня товарищ Сталин тоже коньяком угостил.
Берия на миг замер. Юрий даже успел подумать, что угощение сталинским коньяком означает что-то большее, нежели он себе представлял, но нарком вдруг широко улыбнулся:
— А знаете, товарищ Крамарчук, это хороший знак. Товарищ Сталин редко кого своим коньяком угощает. Даже меня.
Поскольку подполковник не знал, что именно означает это самое «даже меня», он предпочел промолчать. Берия меж тем наполнил рюмки, протянул одну Юрию и неожиданно встал:
— А давайте за товарища Сталина и выпьем! Согласны, товарищ подполковник?
— Конечно, товарищ Берия. — Крамарчук поднялся. — За товарища Сталина. И за его грядущие великие дела.
Нарком хмыкнул и выпил до дна. Опустившись на стул, задумчиво закусил ломтиком сыра. Прожевал.
— Про семью спрашивал? И наверняка приказал со мной на эту тему не говорить?
— Да, Лаврентий Павлович, именно так. И говорить, простите, не буду. Не из недоверия или еще чего-то подобного. Он мне именно приказал .
— Понимаю. Про меня говорили?
— Нет товарищ Берия, ни слова. Мне кажется, товарищ Сталин и не стал бы со мной этот вопрос обсуждать. Правда, в материалах той журналистки… было о вас кое-что. Ну и не только о вас, конечно. Мерзость всякая.
— Ладно, верю, — едва заметно расслабился народный комиссар. — Ты бы, конечно, все равно ничего не сказал, но я-то тебя уже немного знаю. Не врешь ты. Ладно, давай по второй. — Он собственноручно разлил коньяк, на сей раз всего по полрюмки.
— Ваше здоровье, товарищ народный комиссар. Если б не вы с товарищем Захаровым, вряд ли я…
— Брось, подполковник. — Берия пренебрежительно махнул рукой, однако выпил, и тоже до дна. — Не льсти. Нет, за тост спасибо, конечно, но в остальном… сложно все. Знаешь, я только недавно осознал, что ты на нас всех взвалил. Ответственность-то, пусть даже и перед потомками, еще ладно, далеко это, а вот война близко…
Крамарчук, уже успевший немного притереться к наркому, неожиданно понял, что тот принял куда больше этих двух рюмок. Неужели и на самом деле так переживал за их встречу со Сталиным? Или Вождь и вправду бывает настолько непредсказуемым? Но ведь за спиной Лаврентия Павловича сейчас вся мощь освободившегося от оставшихся последователей Ежова НКВД — НКГБ? Чего ему-то бояться? Уж «Контроль» Резуна-Суворова он явно читать не мог, даже в изложении кого-то из «попаданцев»? Ну, не из-за бредовых же откровений журналистки переживать, в самом-то деле? Смешно даже…
— Чего молчишь, подполковник? — вполне трезво усмехнулся Берия. — Ты прости, я тут твои запасы слегка растратил, у меня это нечасто бывает. Ты, если хочешь, кури, не нужно стесняться. А знаешь, я тебе одну тайну раскрою, — неожиданно продолжил он. — Я ведь нескольких из ваших расстрелял. Личным своим распоряжением, без суда и следствия. И товарищ Сталин об этом знает. А ты, я так вижу, не знал? — Короткий взгляд из-под зловеще блеснувших стекол пенсне цапанул за лицо, цапанул — и отпустил.
— Не знал, — качнул головой Крамарчук.
— Теперь знаешь. Конечно, не нужно мне было так, но я товарищу Сталину об этом сразу доложил и материалы все предоставил. Ну, не смог я иначе. Вот ты о последних днях Рейха писал, о том, что Гитлер готов был напоследок всех своих уничтожить, всю нацию. А эти? Знаешь, они хуже нацистов. А может, и не хуже, может, такие же, только новые…
— Из… моих? — с замиранием сердца негромко спросил подполковник.
— Нет, не из твоих, из, так сказать, зарубежных гостей, — усмехнулся Берия. — А, ладно. Давай по третьей, у вас ведь так принято пить, не меньше трех? Давай, подполковник, да и поеду я. Ужин в обычное время принесут, Верочка принесет. Я ее за тобой закрепил, так что смотри, не обижай девчонку. Да, о родителях, и твоих, и супруги, я все сведения собрал, на днях покажу. Теперь за ними присмотрят, а когда война начнется, вывезут в безопасное место. Ты ж этого хотел? Ну, давай, подполковник, за будущее наше.
Крамарчук автоматически поднял рюмку. «Сведения о родителях», ничего себе! Уж не это ли и было главным моментом их не слишком понятного разговора? Тонкий намек, что с Лаврентием Павловичем стоит и дальше дружить? Не из-за этой ли фразы и был затеян весь разговор? Еще и неожиданный рассказ о расстреле нескольких «гостей»… Что ж, если так, то он намек понял:
— Спасибо, Лаврентий Павлович. За родителей, в смысле, спасибо. Ваше здоровье.
Берия выпил и, не закусывая, распрощался. Юрии остался один. Прошел по комнатам — новая форма, по прежнему без знаков различия, висела, выстиранная, отглаженная, на вешалке. Крамарчук усмехнулся: сервис у товарища народного комиссара по-прежнему на высоте! Поразмыслив пару секунд, он сбросил куртку и отправился в ванную. Умывшись, он закурил, присев на подоконник. Переодеваться в форму, в которой как он понимал, предстояло проходить остаток жизни (если, конечно, раньше не расстреляют), было лень — комка оказалась все-таки не в пример удобнее. Ладно, пусть камуфляж будет, так сказать, «для дома», в конце концов, ему никто этого не запрещал. Но и к форме, хочешь не хочешь, пора привыкать, возврата уже не будет. Это его новая жизнь. Впрочем, можно убедить Сталина в необходимости постепенного перевода армии на схожее с современными образцами обмундирование, тогда вопрос и вовсе будет снят.
Подполковник затушил окурок. Эх, сколько Галка с ним воевала по поводу курения — и вот на тебе. Отогнав мысли о жене, Крамарчук подошел к столу, на краю которого уже лежала новая аккуратная стопка проштампованных листов. Что ж, понятно. Работы, если на то пошло, еще и вправду непочатый край. Кстати, нужно попросить майора принести ему полевой Устав — ПУ-36, если он не ошибается? — и последние учебники по тактике ведения боевых действий. Чтобы, так сказать, знать, с чем сравнивать. Ведь помимо обещанных Сталину выкладок по тактике есть еще и множество мелочей, от которых порой зависит успех стратегических операций. Вот взять хотя бы те же индивидуальные аптечки — конечно, нынешним солдатикам пока не нужны радиопротекторы и сложные антидоты, но обезболивающее и противошоковое, какой-нибудь элементарный омнопон в шприц-тюбике (если он, конечно, уже существует в сороковом году; впрочем, морфин-то уж точно есть) наверняка не помешает. Плюс таблетки для обеззараживания воды и средства против той же диареи — сколько жизней можно будет спасти, не говоря уж о ненужной нагрузке на полевые госпитали и санбаты?
Подполковник неспешно убрал со стола остатки короткого застолья, положил перед собой чистый лист со смазанным штампом наркомата внутренних дел и задумался. Он о многом не успел поговорить с Вождем или Сталин и не собирался касаться других тем? Интересно, почему? Забыл или не интересовало? Вряд ли Иосиф Виссарионович отнюдь не тот человек, который упустит хоть что-то важное. Получается, он и не собирался ни о чем больше говорить, вполне удовлетворившись исписанными убористым подполковничьим почерком листами. Впрочем, ладно, не его это дело; ему и без того забот на ближайшие недели — если вовсе не месяцы! — хватит. А уж там — как кривая вывезет. И его, и всю страну. А вызовут в Кремль — поедет, куда денется…

Территория Советского Союза, сентябрь 1940 — февраль 1941 года 

Но Крамарчук ошибся: к Сталину его больше не вызывали. Вождя он увидел только в середине сентября, на полигоне НИАБП в Кубинке, куда Иосифа Виссарионовича привезли на демонстрацию попавшей из будущего бронетехники. Там же был и Берия, и ещё несколько высокопоставленных военачальников, среди которых, к своему стыду, Юрий опознал лишь Мехлиса, Ворошилова, Буденного и Тимошенко. Присутствовал и разговорчивый ефрейтор Геманов, о существовании которого подполковник, честно говоря, не вспоминал с того времени, как по просьбе майора комментировал его эскизы танков и самоходок.
Сегодня ефрейтор был облачен в новенький комбинезон местного образца, коротко острижен и гладко выбрит. Единственной знакомой по прошлой встрече деталью был современный шлемофон, видимо, из-зп разъема ТПУ. Удивило Крамарчука иное: черные танковые петлицы Геманова ныне украшали три вполне соответствующих времени эмалевых сержантских треугольника. Ничего себе, каких-то пару месяцев, и уже цепый старший сержант! Похоже, парень уверенно делает военную карьеру — не то как единственный специалист по бронетанковой технике будущего, не то благодаря личному вмешательству Берии или скорее Захарова. От былой расхлябанности не осталось и следа. Замерший навытяжку возле одного из «шестьдесят четвертых» танкист, казалось, даже стал куда выше ростом. Рядом стояли еще два члена экипажа, но были ли они из прошедших курс подготовки местных или из числа современников новоиспеченного сержанта, подполковник не знал. Танк выглядел под стать экипажу: камуфлированная броня была чисто вымыта, резиновые фальшборта и гусеницы аккуратно подкрашены черным, украинские трезубцы закрашены, и вместо них на броню нанесены трафаретные номера «001» и треугольные тактические знаки. Рядом стоял второй танк, за номером, разумеется, «002», а дальше вытянулась в линию и остальная техника, пронумерованная по возрастанию: БМП, БМД, БТР-80, американская амфибия и джип, образцы грузовиков и кунгов.
Вторым рядом стояла обычная техника — первый серийный «Т-34», парочка «КВ» и даже такая диковина, как «Т-50». О том, что эта самая диковина, весьма неплохо показавшая себя в боях под Ленинградом, в недавнем времени была, по сути, главным конкурентом «Т-34», и при ином стечении исторических обстоятельств вполне могла бы занять его место, подполковник и понятия не имел. Как и о том, что перед ним стоял один из направленных в НИАБП первых образцов, произведенных буквально несколько месяцев назад. Зато об этом вспомнил Геманов, и Сталин еще за неделю до посещения полигона распорядился продемонстрировать емУ и этот танк.
Испытания проходили по полной программе. Современная техника испытывалась на скорость и маневренность, на преодоление препятствий и форсирование водной преграды в подводном положении, а один из «Т-64» даже обстреливался из всех существующих видов противотанковых орудий. А десантные машины еще и вели огонь по легкобронированным целям, благо небольшой боекомплект к тридцатимиллиметровым автоматическим пушкам «2А42» в злополучном кунге был, и демонстрировали десантирование личного состава на ходу.
Стрельба из скорострельных пушек Сталина впечатлила, особенно прошитые навылет бронеавтомобили и легкие танки, изображавшие мишени, но куда больше впечатлили несколько выстрелов из штатных комплексов ПТУР «Фагот» и «Корнет». Вождь несколько минут осматривал едва успевшие остыть отверстия, пробитые кумулятивной струей в установленном на специальном стенде броневом листе, в несколько раз превышающем толщиной лобовую броню «КВ», а затем долго курил в задумчивости в стороне.
Мешать ему никто не посмел, и военачальники успели вкратце обменяться впечатлениями. Насколько мог судить Крамарчук, которому никто не препятствовал при этом присутствовать, впечатления были исключительно восторженные. Сетовали же военные в основном на невозможность более развернутых показательных стрельб (выстрелов к РПГ и ПТУР было немного, и оставшиеся, как догадывался Крамарчук, уже ушли в закрытые лаборатории Главного артуправления РККА; танковым же пушкам стрелять и вовсе было нечем) и на сложность немедленного и массового производства такой техники. О бронепробиваемости споров не возникало вовсе: ничего даже близко подобного в этом времени попросту не существовало. Наконец Сталин докурил и медленным шагом подошел к стоящим отдельной группой представителям полигонного начальства и танковых заводов-производителей — ленинградского, челябинского и харьковского. Откашлялся:
— Ну что ж, товарищи, вы все видели сами, так что от комментариев я воздержусь. С подобным оружием мы сумели бы достойно встретить любого агрессора, но подобного оружия у нас нет. Пока нет. А война, товарищи, не за горами, война, образно говоря, уже перевалила вершину и спускается к нам. Товарищ Романов, — обратился он к начальнику НИАБП генерал-майору Ивану Константиновичу Романову, — давайте посмотрим, что у нас есть уже сейчас и на что эта техника способна. А к вам, товарищи, — Сталин взглянул в сторону представителей танкостроительных заводов, — после окончания испытаний у меня будет очень серьезный разговор по поводу нашего нового танка «Т-34». Можете начинать, товарищ Романов. Давайте поглядим на этот самый танк, так сказать, в деле…

— Проходите, — на неплохом немецком произнес сопровождающий сотрудник госбезопасности, отступая в сторону, и полковник бундесвера Ганс Отто Штайн через силу заставил себя сделать несколько последних шагов. Следом вошел переводчик, но не тот, что переводил во время допросов, а какой-то другой, незнакомый. Огромный кабинет был погружен в полутьму, однако его хозяина, сидящего за рабочим столом, полковник разглядел сразу. Вождь огромной страны выглядел не совсем таким, каким его изображали в многочисленных кинофильмах, но и не узнать его было бы совершенно нереально. Несмотря на старания послевоенной пропаганды, напрашивающаяся на ум идиома «кровавый тиран» отчего-то в голову полковника немецкой армии не пришла, а пришло именно это слово — Вождь. — Причем именно так, с большой буквы. Подняв голову, Сталин несколько секунд разглядывал оробевшего посетителя, затем что-то негромко произнес. Из-за спины раздался ровный голос переводчика:
— Здравствуйте, господин Штайн. Присаживайтесь. Мне передали, что вы хотели встретиться с руководством Советского Союза и предложить свои услуги Руководство Советского Союза никогда не оставляет без внимания просьбы простых людей, даже если эти люди и являются нашими нежданными гостями и германскими боевыми офицерами. Надеюсь, я подойду вам в качестве полномочного представителя советского руководства? — Сталин усмехнулся; Штайн же совершенно автоматически кивнул.
— Так чем вы можете быть нам полезны? О готовящемся нападении и наших основных просчетах мы уже знаем, о ходе войны в целом — тоже. Кроме того, вы ведь сами говорили, что история уже меняется, и, значит, все может пойти совсем не так, как было в вашем времени. Как вы думаете?
— Да, вы правы… — Полковник замялся, не решаясь обратиться к собеседнику «Оепокзе $1а1 т». — Но я все-таки кадровый офицер и во время обучения подробно изучал организацию и тактику действий Вермахта. Собственно, на этих примерах мы и учились, и учились хорошо. Согласитесь, успехи германских войск в первом периоде войны во многом объясняются именно уровнем подготовки войск и уровнем планирования операций. Кроме того, я родился всего лишь через пять лет после окончания войны и довольно много общался с ее участниками, бывшими солдатами и офицерами Вермахта. Я могу рассказать о настроениях солдат и офицеров гитлеровской армии, о том, как лучше проводить среди них пропаганду, как среди военнопленных, так и в действующих войсках. Ваши пропагандисты считали, что немецкий рабочий не станет стрелять в русского рабочего, а это оказалось ошибкой. Они были всего лишь давшими присягу солдатами, и их просто не интересовали подобные вещи. А вот идея «сильной Германии без нацизма» их могла бы заинтересовать Ведь для всех нас главное — уничтожить нацизм и сделать Германию вашим союзником, а не превратить ее в опустошенную войной и расколотую надвое страну, тем самым, по сути, подтолкнув в объятия США и Англии. Кроме того, я, пожалуй, смог бы назвать имена некоторых высших офицеров, с первых дней гитлеровского режима настроенных против нацизма вообще и Гитлера в частности.
— Что ж, это действительно весьма интересно, господин Штайн, — в отличие от немецкого полковника, Сталин вовсе не задумывался над формой обращения _ и советское руководство внимательно рассмотрит все ваши предложения. Я бы с удовольствием еще поговорил с вами, но у меня, к сожалению, совершенно нет на это времени. Сейчас вас проводят обратно, и вы получите возможность изложить все свои мысли в письменном виде. До свидания, господин Штайн. — Кивнув на прощание, Сталин придвинул к себе лист бумаги и начал что-то писать.
Полковник, не ожидавший что долгожданная аудиенция завершится столь быстро, разочарованно сморгнул, однако дисциплинированно двинулся к двери. В сопровождении переводчика, разумеется. Хотя вряд ли этот двухметровый здоровяк с холодными серыми глазами был только переводчиком.
— Постойте, — несмотря на то что перевод запоздал на несколько секунд, Штайн отчего-то прекрасно понял, что именно сказал Сталин. — Совсем забыл, наверное, память подводит. Вы ведь интересовались судьбой ваших родителей? Что ж, советское руководство всегда старается помогать людям в трудной ситуации, господин полковник.
Сталин протянул ему тощую папку из грязно-серого картона:
— Вот, ознакомьтесь на досуге. Здесь несколько свежих фотографий и кое-какие документы. В принципе советское руководство вовсе не против прибытия  ваших родителей в СССР для постоянного проживания и даже готово активно этому способствовать. У нас большая страна, где есть множество мест, которые никогда не будут бомбить. Ни немцы, ни англичане, — с непонятной улыбкой докончил он, вновь опуская голову — Идите, господин Штайн. Вы умный человек и наверняка сумеете принять верное решение. Идите, — последняя фраза прозвучала как приказ, и тот, коротко кивнув, покинул кремлевский кабинет…

Сорокадвухлетний Михаил Ильич Кошкин приподнялся на больничной постели, приветствуя зашедшего в палату майора госбезопасности. Мартовский испытательный пробег до Москвы дорого стоил уже в те дни больному конструктору, однако в последние несколько недель дела явно пошли на поправку. Возможно, причиной было то, что его совершенно неожиданно перевезли самолетом в московскую больницу, возможно, уколы какого-то экспериментального, судя по случайно подслушанным фразам врачей, чудо-препарата, но сейчас, на исходе августа, он определенно чувствовал себя куда лучше. И с радостью ждал каждого нового посещения «куратора» из НКГБ. Ждал, поскольку тот приносил с собой не только столичные новости и свежие газеты, но и весьма неожиданные технические задания.
Например, это, последнее: можно ли установить на базе разработанного им танка — нет, не экспериментального «А-32», а уже пошедшего в серийное производство «Т-34» — башню увеличенного объема на три человека с пушкой калибром 85—100 миллиметров. При условии, что масса нового танка не превысит тридцать пять тонн, а броневая защита будет усилена. Поначалу он встретил предложение в штыки, но после бессонной, к возмущению лечащего врача, ночи понял — можно. Расширить погон, поскольку созданная под его руководством база вполне позволяет установить сварную, а лучше литую башню соответствующего объема, благо чертежи, точнее, черновые эскизы, сделанные явно не профессионалом, уже имелись, и все. Ходовая с пятью опорными катками и пятисотсильный дизель В-2 вполне выдержат и не такую нагрузку, разве что стоит ввести торсионы вместо подвески Кристи.
Кошкин с трудом представлял, зачем Красной Армии нужен танк со столь мощным вооружением и броней, но держал свои сомнения при себе — в конце концов, командованию виднее. А в том, что командование в курсе всех касающихся нового танка дел, он нисколько не сомневался: со многими замечаниями по невысокой надежности нынешней тридцатьчетверки он согласился, что называется, с ходу. Как и с тем, что Вермахт уже во времена польской кампании массированно применял самоходные артустановки, как противотанковые, так и поддержки пехоты, которых в РККА не было вовсе. А база «Т-34», как указывал некий неназванный «источник», идеально подходила для установки в бронированной боевой рубке закрытого типа хоть противотанковой пушки в 85 или 100 миллиметров, хоть гаубицы калибром аж до ста двадцати двух. В общем, было о чем подумать. Правда, несколько смущали сроки: складывалось впечатление, что кто-то в руководстве наркомата обороны знает, когда именно им понадобится каждая новая модификация танка.
К концу сорок второго «тридцатьчетверка» должна была обзавестись новой башней и пушкой в восемьдесят пять миллиметров, а к началу сорок четвертого и вовсе должен был быть готов новый танк — с поперечным расположением двигателя, низким силуэтом без люка механика-водителя в лобовом листе и с как минимум стомиллиметровой пушкой. Танк предполагалось назвать «Т-44», по году разработки, надо полагать, танк.
И, честное слово, Михаил Ильич уже видел этот танк. Пусть пока только в своих смелых фантазиях, но видел…

— А я говорю, очень даже хорошо влезет. — Геманов категорично потряс головой. — Погон расширим новую башню сварим или отольем и всунем. «Д-5Т» шикарно вставала, и «С-53» влезет, поскольку она лучше. Нет, ну сначала нужно, конечно, казенник уменьшить и ход отката. Не верите? У товарища Сталина спросите, он знает.
Сидящий во главе стола Иосиф Виссарионович лишь усмехнулся, окутавшись клубами табачного дыма, и махнул рукой: мол, продолжайте, товарищ Геманов. Благодаря стараниям наркомвнудела он уже знал, что разговорчивый старший сержант не испытывает особого пиетета даже к народным комиссарам. А тут перед ним были в основном конструкторы, пусть даже и занимающие на своих предприятиях достаточно высокие посты.
— По большому-то счету, корпус и вовсе менять не придется, только погон расширить и всобачить, гм, ну, то есть установить на нем новую башню с новой пушкой. Мы ведь Курскую дугу чудом выиграли, фрицы нас с полутора километров били, а мы в лучшем случае с полукилометра. Ну а про надежность машин тут и без меня много сказано было. Работать надо. Эх, был бы жив Кошкин, он бы меня понял!
— Товарищ Кошкин жив и в курсе всех ваших выкладок, товарищ старший сержант, — неожиданно подал голос Сталин. — Спасибо нашим новым экспериментальным лекарствам. Мы ознакомили его с вашими мыслями, и он во многом согласен. Надеюсь, в самое ближайшее время его здоровье позволит вам встретиться и обсудить насущные проблемы советского танкостроения. Вас, товарищи, — Сталин строго оглядел замерших представителей танкостроительных заводов, — это тоже касается. Мы сегодня уже много говорили, поэтому давайте заканчивать. Через три месяца я жду результатов. Три месяца, товарищи, и ни днем больше. К концу января «Т-34» должен иметь новую башню на трех человек, нормальную систему вентиляции, командирскую башенку кругового обзора, новую коробку передач, радиостанцию и 76-миллиметровую пушку с длиной ствола от сорока до пятидесяти калибров. Новый танк должен стать самым мощным и надежным танком в мире, и от имени Коммунистической партии и советского народа я буду лично следить за этим. Все свободны, товарищи.

В сталинском кабинете было как никогда накурено, хотя обычно Вождь позволял курить в своем присутствии лишь нескольким наиболее верным и старым товарищам по партии. За столом для заседаний разместились народный комиссар обороны Тимошенко, председатель комитета обороны Ворошилов и глава НКИД Молотов. Ни наркомвнудела, ни главу военной разведки Сталин на заседание не пригласил: и с тем, и с другим он и так встречался едва ли не ежедневно. Не было среди присутствующих и Анастаса Микояна — Сталин уже знал о некоторых подробностях политической жизни этого «кремлевского долгожителя», в свете чего шутливая рифма «от Ильича до Ильича без порока и паралича», ныне имела все шансы никогда не появиться. Судя по заполненным пепельницам, разговор продолжался уже не первый час. Сейчас говорил Сталин:
— Итак, товарищи, теперь вы не только видите, в каком мы сложном положении, но и понимаете, надеюсь, отчего я не поставил вас в известность раньше. Зато сейчас я могу с уверенностью заявить, что никаких сомнений в реальности происходящего больше испытываю. Да, собственно, вы и сами все видел и обо всем читали. Вячеслав Михайлович, — обратился он к Молотову, — я тебя не тороплю, конечно, но постарайся все же поскорее подготовить свои выкладки предложения по нашей дальнейшей внешней политике и необходимым дипломатическим шагам. Особое внимание прошу обратить на возможность если не избежать, то хотя бы оттянуть начало войны. С учетом позиций Англии, САСШ и стран — союзников Германии, конечно.
А вот товарищей, отвечающих за нашу боеготовность и обороноспособность, — Иосиф Виссарионович взглянул на Тимошенко с Ворошиловым, — я попрошу в самые кратчайшие сроки доложить о реальном положении дел в армии, авиации и флоте. При разговоре с нашими танкостроителями вы присутствовали, так что повторяться не будем, но ведь нам нужна еще и боеспособная и не уступающая немецким образцам авиация, артиллерия, автотранспорт, стрелковое оружие. И, конечно, боеприпасы. Семен Константинович, — теперь он обращался только к главе НКО, — как обстоят дела с бронебойными снарядами к танковым пушкам и ПТО?
— Товарищ Сталин… — в отличие от Молотова с Ворошиловым, недавно назначенный на этот пост Тимошенко в присутствии Вождя откровенно робел. — Товарищ Сталин, производство бронебойных снарядов новых типов развернуто не столь давно, и, несмотря на плановое их производство, накопить к лету будущего года достаточный запас мы не успеваем. Но…
— Вот и я об этом, — перебил наркома обороны Сталин. — Если все пойдет, как описали наши… гости, то московский завод развернет производство только в декабре будущего года, донбасский вовсе будет эвакуирован, а ленинградский — сами понимаете. И что? Чем воевать будем? Осколочными гранатами против танков? К чему тогда нам вообще новые танки? Немецких трофейшиков радовать? Займитесь этим вопросом, товарищ Тимошенко. К весне сорок первого у нас должен быть достаточный запас снарядов. А там и до подкалиберных с кумулятивными дело дойдет, этим наши конструкторы уже всерьез занимаются.
— Так точно, товарищ Сталин.
— Хорошо. После окончания совещания все вы получите фотокопии основных наиболее важных документов. Прошу изучить их в самые кратчайшие сроки и вернуть ответственным товарищам. А сейчас я бы хотел поговорить об изменениях в нашей не совсем, как выяснилось, непобедимой Красной армии. Товарищ Крамарчук, с которым все вы познакомились на полигоне, очень хвалил товарища Тимошенко. Говорил, что вы, Семен Константинович, только лишь из-за нападения Гитлера не успели завершить начатую вами реорганизацию и техническое переоснащение армии. Что вы, мол, уделяли большое значение совершенствованию боевой подготовки войск и подготовке новых командно-управленческих кадров. Товарищу Крамарчуку я верю. И надеюсь, что теперь вы успеете завершить все эти изменения. О любых затруднениях или случаях невыполнения или неполного выполнения ваших распоряжений прошу немедленно докладывать лично мне или товарищу Ворошилову. С технической же стороны советский народ и правительство СССР постараются сделать все возможное, чтобы наша армия больше ни в чем не нуждалась. И еще. — На этот раз Сталин сделал недолгую паузу. — Подготовьте мне список военачальников, которые, с вашей точки зрения или с точки зрения доверенных вам людей, были незаконно смещены со своих должностей или репрессированы. Прошу сделать это как можно скорее. Список вместе со своими краткими комментариями доставите мне лично. Это ясно.
— Так точно, товарищ Сталин. — Тимошенко стоило немалого труда скрыть удивление: последнего он явно не ожидал.
— Вот и хорошо, — усмехнулся Вождь. — Не удивляйтесь, Семен Константинович, не надо удивляться. Пришла пора многое изменить самим, чтобы нас не заставили это сделать чужие. Если у вас больше нет вопросов, я вас не задерживаю.
— Разрешите идти?
— Идите, товарищ Тимошенко. Папку с документами получите под расписку в приемной.
Тимошенко четко развернулся и покинул кабинет. Сталин взглянул на единственных, пожалуй, людей в руководстве Союза, которые еще могли иногда называть его старой партийной кличкой «Коба»:
— А с вами мы еще немного поговорим. Есть несколько вопросов, которые необходимо обсудить лично между нами…

— Товарищ Хрущев? — Статный майор госбезопасности четко и в то же время как-то слегка вальяжно козырнул. За его спиной маячил еще один сотрудник страшного наркомата, на сей раз рангом пониже — капитан. — Майор государственной безопасности Качанов. Прошу вас пройти с нами, с вами хочет встретиться лично товарищ Сталин. Самолет уже ждет.
— Но я… мне ничего не сообщили. — Первый секретарь ПК Компартии Украины, член Политбюро Никита Сергеевич Хрущев мгновенно вспотел, не понимая, что именно все это может означать. Если арест — к чему такие сложности? Да и за что его арестовывать, вроде бы никаких сигналов от верных людей не поступало. Впрочем, если гости из главного управления, тогда конечно. Или это все же как-то связано с теми непонятными июльскими событиями в Одесском округе которых ему шепнули все те же верные люди? Правда, что именно там произошло, он до конца так и понял, да и не пытался особенно понять, догадываясь, куда может привести подобный интерес, но сам факт…
— Уже сообщили, — пожал плечами майор. — Только что и в моем лице. Пройдемте, товарищ Сталин не любит ждать, а путь до столицы неблизкий. Ваш заместитель предупрежден, не волнуйтесь, дела сдавать не нужно. Машина ждет внизу.

С разгона проломив бронированным лбом несколько рядов укрепленной на наклонно вкопанных в землю бревнах колючей проволоки и преодолев размякший под осенним дождем ход сообщения, танк вновь набрал ход, разбрасывая гусеницами жирную грязь. Заляпанная по самую командирскую башенку двадцатидевятитонная махина с легкостью выжимала по бездорожью не меньше сорока километров в час. Непривычно длинный ствол модернизированной пушки «Ф-34МЗ» мерно покачивался в такт движению. Новые гусеницы с цельнолитыми траками и более выраженным внешним профилем, появившиеся в иной реальности гораздо позже, нарезали почву аккуратными «вафельными» прямоугольниками полуметровой ширины.
— Слева двадцать цель, бронированная, неподвижная, бронебойным, — скомандовал приникший к резиновому налобнику командирской панорамы лейтенант Дмитрий Политов.
— «Дорожка». Огонь!
«Тридцатьчетверка» остановилась, глубоко зарывшись гусеницами в измочаленную траками предшественников глину, клюнула массивным лбом и на мгновение замерла. Оглушительно ударило орудие, покрывая мелкой рябью дождевую воду, заполнявшую рытвины и неровности грунта, и танк вновь рванулся с места.
Политов, едва ли не против воли закусив нижнюю губу, наблюдал полет подсвеченного трассером снаряда. Попадание! Отчетливо видимый синеватый огненный высверк в районе башни старенького БТ, выполняющего роль мишени, не оставлял никаких сомнении в поражении цели. Удара шести килограммовой болванки хватило не только на пробитие, но и на то что бы сорвать ее с погона, опрокинув куда-то за корпус.
И снова привычное мелькание земли и серого осеннего неба в триплексе. Вверх — вниз, вверх — вниз будто на качелях в далеком детстве. Учебный бой продолжался, и командир новой «тридцатьчетверки», разработанной под руководством недавно вернувшегося из больницы Кошкина, знал, что вскоре его машине предстоит встреча с тяжелобронированной целью, на поражение которой отводилось не более двух выстрелов.
Не знал он лишь того, что уже совсем скоро тысячам точно таких же танков предстоит встретиться в реальном бою с куда более опасным противником, нежели расставленные по тактическому полю НИАБП легкие «БТ» и «Т-26», и играющие роль немецких средних танков «Т-28» с приваренными к лобовой и бортовой броне дополнительными бронелистами. И что в одном из них на командирском сиденье будет сидеть и он, лейтенант танкового взвода Дима Политов. Тот самый майор-гвардеец Политов, чей танк одним из первых ворвется ранней весной сорок четвертого года на Кенигсплац и, выламывая траками древнюю брусчатку площади, лихо затормозит перед самыми ступенями полуразрушенного Рейхстага.

Младший лейтенант Алексей Махров проверил крепление шлемофона и привычным движением задвинул фонарь кабины. Откровенно говоря, ему было страшно, страшно настолько, что даже руки едва заметно подрагивали. Нет, не лететь страшно, на новом штурмовике «Ил-2» он налетал уже прилично и вроде не был худшим в группе, но отчего именно его выбрали для демонстрации возможностей машины Сталину — самому Сталину ! — он, хоть убейте, понять не мог.
Будущий дважды Герой Советского Союза, конечно же не знал, что Вождь теперь частенько практикует подобное, наугад выбирая среди личных дел недавних выпускников танковых, авиационных или артиллерийских училищ типичных середнячков и требуя продемонстрировать ему уровень их боевой подготовки и владения новой техникой. Иосифа Виссарионовича не интересовали хватающие звезды с небес отличники и балансирующие на грани отчисления неуспевающие. Нет, ему хотелось увидеть профессиональный уровень именно среднестатистического молодого командира, одного из десятков тысяч тех, на чьи плечи в скором времени ляжет вся тяжесть первых лет войны.
— От винта!
— Есть от винта!
Трехлопастной винт нехотя провернулся несколько раз, вынесенные за обвод фюзеляжа патрубки окутались синеватым дымом, и двигатель вышел на режим. Бросив короткий взгляд в сторону придерживающего фуражку финишера, Махров плавно сдвинул сектор газа. Более чем шеститонный штурмовик — лететь предстояло с полной бомбовой и ракетной нагрузкой и штатным боекомплектом, — покачивая камуфлированными плоскостями, покатил по выстеленному рифлеными металлическими плитами взлетному полю, постепенно набирая скорость. Все, есть отрыв.
Набрав высоту, штурмовик развернулся в глубоком вираже и зашел на цель, действуя согласно боевому порядку типа «пеленг». Целью был загодя отстроенный на полигоне пятидесятиметровый макет моста с растянувшейся еще на сотню метров колонной вражеской техники и пехоты. Конечно, подобную цель одиночный штурмовик атаковать не должен, поскольку «пеленг» подразумевает именно атаку сразу несколькими звеньями, да и охранять его в реальности вражеская ПВО будет более чем сильно, но на то и показательная тренировка: Махрову позволялось всего два захода — один бомбовый, второй ракетно-пушечный. Штурмовка допускалась в любом порядке, но зато, если промахнешься, пеняй на себя. На трибуне для наблюдателей (также загодя отстроенной) — сам товарищ Сталин…
Будущий ас-штурмовик Леша Махров направит самолет в пологое пикирование. Эх, жаль обещанное прицельное оборудование для точного бомбометания пока так и не установили на их машины! Впрочем все, время отбросить посторонние мысли. Он уже практически над целью, заходит на нее со стороны солнца. Палец привычно отжал предохранительную скобу, ложась на гашетку. Пора! Огонь!..

Глава 15

Франция, Ле-Ман, осень 1940 года 

Показав часовому разрешение на выход в город, унтер-офицер Отто Штайн прошел под поднявшимся красно-белым шлагбаумом и с удовольствием потянулся. Хорошая все-таки вещь увольнительная! Конечно, пришлось выслушать нудную нотацию командира роты о возможности провокаций и нападения французских партизан, но настроения это не испортило. Что может быть лучше прогулки по субботнему городу?
Ле-Ман, правда, не Париж, но кто ж виноват, что тридцатый полк восемнадцатой пехотной дивизии расквартировали именно здесь? Ну а город? Город как город, обычный французский городишко, не большой и не маленький. Из всех достопримечательностей — Разве что гоночная трасса Сарте да дворец графов дю Мэн, вроде бы даже место рождения английского короля Генриха II. Хотя ему-то какая разница? Этот самый Генрих с Рейхом, в отличие от толстого английского премьера, не воевал, а потому его вполне германское имя не должно волновать солдат оккупационных войск.
А вот увольнительная волновать должна. До восемнадцати ноль-ноль еще уйма времени, и можно не спеша решить, чем его занять. Густав Вогг с неразлучным другом Карлом Шнитке, ясное дело, отправятся искать приключений по местным борделям, а он, пожалуй, сначала просто прогуляется по центру. А уж там, в зависимости от желания, зайдет куда-нибудь перекусить, либо в ресторан, либо, что вернее, в приличное кафе. А бордели? Густав с Карлом хорошие парни, в бою на них можно полностью положиться, но их увлечения женщинами легкого поведения Отто не разделял. Во-первых, воспитанный в строгих правилах Штайн недавно женился и вовсе не собирался искать развлечений на стороне, считая адюльтер весьма неблаговидным делом. А во-вторых, не хотелось подцепить, несмотря на бесплатно выдаваемые кондомы, какую нибудь постыдную болезнь.
А вот просто гулять по узким старинным улочкам, разглядывая дома, было здорово: Отто с детства интересовался архитектурой, и в Ле-Мане с этим делом все было в порядке, благо наличествовали и улочки, и архитектура. Да и замок было интересно посмотреть.
К обеду унтер вдоволь набродился и, проголодавшись, присмотрел уютное кафе на какой-то улочке, названия которой он прочесть не смог, — все-таки Французский язык сильно отличался от родного немецкого.
В кафе, кроме него, почти никого не было — влюбленная парочка за крайним столиком (бросив на молодых людей быстрый взгляд, Отто вспомнил оставшуюся в Берлине жену и немедленно загрустил), да трое местных, зашедших вслед за ним. На партизан эти молодые парни, подстриженные по последней европейской моде, явно не тянули, и унтер расслабился, заказав себе обед и выпивку. Когда он, пообедав, заказал у миловидной официантки вторую кружку пива, к столику подошел один из парней:
— Приятно встретить здесь почти что соотечественника.
Говорил незнакомец на неплохом немецком, в котором, впрочем, угадывался легкий акцент. Вот только какой, Штайн понять не мог. Не французский точно, а вот какой именно?
— Держу пари, гадаете, что у меня за акцент. Я швейцарец, герр унтер-офицер. У нас с вами нейтралитет потому я и подошел. В этой жуткой дыре мне приятно поговорить с кем-нибудь на родном языке. Но если вы против, я уйду.
Штайн улыбнулся и сделал знак официантке, заказывая ещё одно пиво.
— Отчего же, присаживайтесь. Откровенно говоря, мне здесь тоже весьма одиноко. Эта война…
— О, про войну и политику я говорить не буду. — Парень широко улыбнулся, протягивая руку, и присел на свободный стул. — Меня зовут Гюнтер.
— Отто, — представился Штайн, отвечая на рукопожатие. — А твои товарищи к нам присоединятся?
— Нет, — назвавшийся Гюнтером поморщился. — Это местные, французишки. Если б не мой банковский бизнес, в жизни бы с ними не общался. Но приходится, как видишь. Потому и обрадовался, заслышав родной язык. Я ведь по национальности немец.
Если бы унтер был допущен к секретам Рейха, он бы знал о Schubladenplan «Танненбаум», предусматривающем захват Швейцарии и включение ее в состав Германии, и не стал бы столь беспечно разговаривать с незнакомцем. Но ничего подобного он, ясное дело, не знал и знать не мог. И потому он спокойно продолжил разговор.
Не искушенный в подобных вещах, Штайн не обратил внимания, что товарищи подсевшего к нему «швейцарца» даже не обратили внимания на его отсутствие, продолжая о чем-то спокойно беседовать. Что, будь они и вправду французами, было бы довольно странным. Брошенную в запотевшую пивную кружку крошечную таблетку он тоже не заметил, хотя спустя пару минут мельком и удивился тому, как быстро опьянел.
Алкоголь приятно ударил в голову, прогоняя былое ощущение одиночества и грусть по оставшейся в Рейхе супруге, и даже едва знакомый Гюнтер стал казаться добрым старым другом. Его предложение прокатиться на авто в одно «просто шикарное место, где можно продолжить общение без «этих нудных компаньонов-лягушатников», не вызвало ни малейших подозрений. Тем более что друг Гюнтер клятвенно пообещал ровно к шести вечера подвезти его к зданию комендатуры, где размещалась их рота.
Выйдя из кафе, они погрузились в припаркованную неподалеку машину. Молчаливые «французы» тоже поехали вместе с ними — Гюнтер объяснил, что по дороге он высадит их возле гостиницы. Отто решил, что будет невежливо с ними не познакомиться, однако сил не хватило даже на то, чтобы просто повернуть голову. Спустя минуту унтер уснул под мерное покачивание автомобиля.
За полчаса до окончания срока увольнительной Штайн уже находился на территории нейтральной Швейцарии, доставленный туда легким трехместным « Шторьхом», откуда его вскоре отправили дипломатическим каналом в СССР.

Германия, Берлин, осень 1940 года 

— Фрау Штайн? — Невысокий мужчина в добротном темно-сером костюме и плаще вежливо приподнял шляпу.
— Да. — Женщина удивленно рассматривала незнакомца, остановившего ее возле продуктового магазина, откуда она только что вышла. — Мы разве знакомы?
— Пока еще нет, — приветливо улыбнулся тот. В его речи ощущался едва заметный акцент. — Меня зовут Анатолий Степанов, я помощник консула СССР в Германии. Вы позволите вам немного помочь и проводить до дома? — Он принял от женщины ее сумку — Мне необходимо с вами поговорить.
— Разве вы знаете, где я живу? — удивилась Марта.
— Нет, конечно. — Анатолий покачал головой. — Может, пройдем пешком? Осень в этом году просто замечательно теплая.
— Но это довольно далеко, три остановки автобусом. Ах да, вы ведь не можете этого знать, — смущенно улыбнулась женщина.
— Думаю, это наименьшая из проблем. Я с удовольствием отвезу вас на своей машине. Поколебавшись несколько секунд, Марта Штайн кивнула:
— Хорошо, герр Степанов. О чем вы хотите поговорить?
— Давайте сядем в автомобиль. Там нам будет удобнее разговаривать.
— Если вы настаиваете. — Молодая женщина сделала несколько шагов к припаркованной у бровки тротуара машине, неприметному черному «Мерседесу». На местные, а вовсе не дипломатические номера она не обратила внимания. Собственно, таких подробностей фрау Штайн и не знала.
Новый знакомый распахнул заднюю дверь, галантно помог ей сесть в салон, сам уселся следом. Водитель вопросительно взглянул на Степанова.
— В посольство, — коротко приказал тот по-русски. — Но сначала проедем мимо ее дома, короче, как договаривались.
— Фрау Штайн, назовите ваш адрес, — с улыбкой обратился он к женщине, хотя прекрасно знал, где именно она живет, — чтобы я мог объяснить водителю, куда ехать. К сожалению, сам он по-немецки не понимает.
— Да конечно. — Марта назвала адрес. — Так о чем мы будем говорить? Право, я не понимаю, почему мной заинтересовался русский консул?
— О вашем муже, фрау Штайн. — Степанов внимательно взглянул в изменившееся лицо собеседницы.
— Но при чем тут Отто?! Он военный, насколько я знаю, сейчас служит где-то во Франции. Какое отношение он имеет к вашей стране? — Молодая женщина была заметно испугана.
— Дело в том, что унтер-офицер Отто Штайн самовольно покинул расположение части и через Швейцарию бежал в Советский Союз, попросив там политического убежища. Как вы понимаете, скоро к вам домой придут представители немецкой тайной полиции, и вряд ли это хорошо закончится для вашей семьи. Ваш муж просил помочь вам. — Несмотря на то что озвученная им легенда была откровенно слабой, Степанов говорил совершенно спокойно, прекрасно понимая, что Марта мало разбирается в подобных вещах и готова сейчас поверить чему угодно.
— Нет, вы меня обманываете. Этого не может быть! Отто не такой, он давал присягу. Не верю. Прошу вас, остановите автомобиль. Я выйду.
— К сожалению, это правда, — покачал головой Анатолий, достав из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок и небольшую фотографию. — Отто передал вам письмо. Надеюсь, вы помните его почерк? Ваш супруг понимал, что вы можете не поверить мне, и специально написал его. Кроме того, в посольстве вы сможете поговорить с ним по телефону.
— В посольстве? Разве мы не едем ко мне домой?
— Увы, это слишком опасно. Думаю, даже практически уверен, там вас уже ждут . — Выделив последнее слово, Степанов замолчал, давая возможность Марте переварить внезапно обрушившуюся на нее информацию.
Дрожащими руками женщина развернула письмо, вчиталась. Исписанные знакомым почерком строчки расплывались в наполнившихся слезами глазах. Анатолий отвернулся к окну, чтобы не смущать женщину. Относительно письма он не волновался. Письмо было настоящим, написанным лично Штайном, причем сотрудники внешней разведки гарантировали, что сделал он это совершенно добровольно.
Зашелестела складываемая бумага, и Степанов взглянул на Марту. Прикрыв дрожащей ладонью рот, женщина с трудом сдерживала готовые прорваться наружу рыдания.
— Вы убедились? — мягким голосом спросил он, протягивая ей чистый платок. — Я понимаю, как тяжело все это принять, но поверьте, ваш супруг вовсе никакой не предатель и не враг Рейха! Абсолютно убежден, что Отто сумеет вам объяснить, для чего он пошел на подобный шаг! — Степанов вытащил небольшую флягу, налил в стаканчик-крышку немного янтарной жидкости:
— Выпейте немного коньяка, фрау Штайн, это вас успокоит. Пейте, для вас это не алкоголь, а лекарство. Пейте, я настаиваю. В Советском Союзе делают очень хорошие коньяки, ничуть не хуже, чем во Франции. Марта приняла стаканчик, поднесла ко рту и автоматически выпила, даже не обратив внимания на скользнувшую в горло обжигающую жидкость.
— Мы скоро приедем, но если хотите, подремите несколько минут. Я попрошу шофера ехать аккуратнее.
Женщина слабо кивнула. Спать ей, видимо от переживаний, и вправду хотелось. Через три минуты она уже спала, откинувшись на спинку сиденья. Анатолий подобрал выпавшее из ее руки письмо, спрятав обратно в карман.
Степанов не обманул: в СССР и на самом деле были очень хорошие коньяки. И не менее хорошие снотворные средства.

Москва, площадь Дзержинского, осень 1940 года 

Войдя в сопровождении курирующего капитана НКГБ с труднопроизносимой фамилией Скрыпченко в кабинет, полковник Штайн остановился в нерешительности. Несмотря на обещанную встречу с родителями, комната оказалась пуста: уже ставший привычным допотопный стол, два стула и большое окно размерами примерно метр на полтора посреди внутренней стены. В следующий миг он все понял. Что ж, правильно. Ведь никто ни в этой реальности, ни в его собственной не знает истинной сущности Времени и не может сказать, допустима ли встреча еще не рожденного сына со своими родителями. Не хватало только устроить тут какой-нибудь временной парадокс!
Во-первых, он еще не появился на свет, во-вторых, само его рождение, как ни крути, явилось следствием множества внешних факторов, вплоть до таких мелочей, как меню родителей накануне зачатия или день недели, когда это произошло! Нет, ребенок-то у них, ясное дело, родится, может, даже в том же месяце того же года, но будет ли он нынешним Гансом Отто Штайном? Генетически-то, наверное, будет, а вот во всем остальном? Вряд ли, если честно.
Капитан молча кивнул в сторону окна, застекленного каким-то местным аналогом зеркала Гизелло. Штайн подошел к одностороннему стеклу, увидев по ту сторону сидящих напротив друг друга молодых людей. одновременно и похожих, и не похожих на его родителей. Скорее, конечно, похожих: еще с детства Ганс помнил несколько пожелтевших предвоенных фотографий, на которых и отец, и мать выглядели именно так.
Словно завороженный, он смотрел на родителей, даже не подозревающих, КТО стоит буквально в нескольких метрах от них. Шумно выдохнув, полковник попытался усмирить внезапно начавшееся сердцебиение. Получалось плохо, шок от встречи с родными оказался слишком сильным для немолодого оберста. Незаметно наблюдавший за выражением его лица капитан нахмурился: уж больно волнуется, как бы чего случилось, а то ведь спросят с него, не с кого-нибудь Вон как побледнел, и руки трясутся.
Если честно, Скрыпченко вообще не понимал, для чего нужна эта встреча. Ну, показали б ему издалека что все у них в порядке, и все. Или там фотографии какие предъявили. Хотя, конечно, фотографиям он мог бы и не поверить. С другой стороны, это распоряжение самого наркома, так что не поспоришь. В конце концов, товарищу Берии в любом случае виднее.
Штайн тяжело оперся о нижний край окна, продолжая жадно вглядываться в лица находящихся в смежном помещении людей. Неужели это правда, неужели они и на самом деле его родители ?!
Неожиданно полковник поймал себя на мысли, что только сейчас окончательно поверил в реальность происходящего, в то, что он и на самом деле в далеком прошлом. Отец и мать, не подозревая, что за ними наблюдают, о чем-то оживленно разговаривали, держась за руки, — Штайн не знал, что это их первая после долгой разлуки встреча. Он опустил взгляд. Родители были всецело заняты друг другом и, похоже, счастливы, и он неожиданно подумал, что не имеет права подглядывать за этим их случайным и, как знать, долгим ли счастьем.
Что ж, надо признать: «Genosse Stalin» держит слово. Полковник хорошо представлял, чего стоило советской разведке доставить сюда этих двоих, парня из оккупированной Франции и девушку из столицы Рейха. Кажется, следующий шаг за ним. Он ведь тоже отнюдь не наивный юноша, позабывший снять розовые очки, и прекрасно понимает, что за все в жизни нужно платить. Тем более за такое. Надо полагать, скоро предстоит новый разговор с кем-то из высокопоставленных местных…
— Здравствуйте, герр Штайн. — Неожиданно раздавшийся голос заставил полковника вздрогнуть. Он обернулся — и тут же вытянулся, приветствуя незаметно вошедшего в кабинет человека, не узнать которого он, конечно же, не мог.
К удивлению оберста, Берия бодрым шагом весьма энергичного человека пересек кабинет и подал ему руку сопроводив действие длинной фразой, немедленно переведенной замершим по стойке «смирно» капитаном:
— Рад нашей встрече. Давно хотел с вами познакомиться, но, увы, государственные дела. Надеюсь, вы уже убедились, что с вашими родителями все в порядке и отныне они в безопасности? Советское правительство умеет выполнять свои обещания. Мы вполне можем позволить себе обеспечить им спокойную жизнь и обезопасить от событий недалекого будущего. Но нам бы хотелось и от вас кое-что получить.
— Здравствуйте, товарищ Берия. — Штайн все же решился использовать именно это обращение. — Да, я вижу, что вы не бросаете слов на ветер, ведь в России, кажется, именно так говорят? И теперь я готов… помогать вашей стране.
Берия сделал вид, что не заметил крошечной паузы.
— Вот и хорошо, герр Штайн. Я читал ваши материалы, их содержание весьма интересно. Сегодня вам передадут список вопросов, постарайтесь, как можно более полно их осветить. Согласны? Отлично. Да, и вот еще что: надеюсь, вы понимаете, отчего мы не решились устроить вам личную встречу с родителями?
— Понимаю. Может возникнуть некий, гм, причинно-следственный парадокс…
— Ну да, примерно так считают и наши специалисты. Но видеть их периодически вы сможете, равно как узнавать последние новости из их жизни.
— С ними действительно все будет в порядке?
Берия смерил полковника внимательным взглядом из-под пенсне:
— Конечно — И гарантией этого станет мое слово… и готовность сотрудничать. Моего слова вам, надеюсь, достаточно? А остальное зависит уже от вас герр Штайн . До свидания, полковник, надеюсь, это не последняя наша встреча.

Территория Советского Союза, сентябрь 1940 — февраль 1941 года 

Новый танк был красив. Несколько необычен по сравнению с угловатыми прародителями, но красив. База, правда, осталась прежней, доставшейся от «КВ» первых серий, но широкая литая «зализанная» башня с рациональными углами наклона и толщиной брони в сто миллиметров была хороша. Пушка — «Д5-Т85», благо и объем башни, и новый погон в 1800 мм позволяли, однако еще при проектировании танка был сделан задел на установку и более мощного орудия. От стрелка-радиста пришлось отказаться из-за расширенного погона и новой башни, и мехвод теперь сидел по центру передней части бронекорпуса. От курсового пулемета тоже отказались, чтобы не ослаблять лобовой броневой лист, зато на командирской башенке появился зенитный «ДШК».
Еще одной новинкой был обязательный ныне трехцветный камуфляж, введенный дополнительным распоряжением ГКО в ноябре сорокового года. Увлекающемуся историей бронетехники человеку конца двадцатого — начала двадцать первого века танк, конечно же, напомнил бы «КВ-1С» или «КВ-85», но только лишь напомнил, поскольку башня была несколько иной, куда более напоминающей башню танка «ИС». Да и работы над новой ходовой уже велись: старания открывшего в себе недюжинный чертежный талант бывшего ефрейтора ВС Украины Геманова отнюдь не прошли даром.
В серию танк должен был пойти не позднее января нового, сорок первого года, пока же велись полигонные испытания трех экспериментальных машин. Времени до назначенного наркомом обороны срока оставалось мало, но и замечаний у госкомиссии, как ни странно. почти не было — сказывалось использование хорошо зарекомендовавшей себя на первых моделях «КВ» ходовой. Да и качество сборки на танкостроительных заводах после предпринятых по личному распоряжению Сталина весьма жестких мер существенно возросло.
Конечно, пока не хватало современного оборудования и высокоточных станков, уже закупленных через третьи страны, но пока не прибывших в СССР, но и эти вопросы уже решались, не в авральном порядке, но и без задержек. А заодно в режиме повышенной секретности за Уралом строились еще два танкостроительных завода — в Свердловске и, ясное дело, Нижнем Тагиле. Пуск обоих планировался на лето сорок первого, с выходом на плановую мощность к концу осени — началу зимы.
Выпуск модернизированных «КВ» с экранированными дополнительной броней бортами и башней также продолжался, но уже с новой пушкой «ЗиС-5» длиной ствола в сорок один с половиной калибр, в прошлый раз  установленной на этих машинах только к сорок второму, — Сталин пытался несколько форсировать события.
Ранние серийные танки с короткоствольной «Л-11» из частей, конечно, не отзывали, да это и не имело особого смысла. Выдержать первый удар Панцерваффе они могли и так, вопросом было лишь умение грамотно ими маневрировать.

С середины августа и без того серьезно охраняемая территория Севастопольской военно-морской базы превратилась, по сути, в полностью закрытый объект специального назначения, курируемый отчего-то отнюдь не наркоматом ВМФ, а НКВД.
Поначалу нарком Николай Герасимович Кузнецов решил было, что возвращаются те страшные времена когда краснознаменным флотом командовали комиссар Смирнов и чекист Фриновский, но, выяснив, в чем дело, понял, что, к счастью, ошибся. Бывшие народные комиссары, ныне благополучно расстрелянные (чему Кузнецов был искренне рад: уж больно страшный след они оставили после себя в истории военного флота. Кого сумел, он в те жуткие годы отстоял, но многие толковые краснофлотцы навечно пропали в лагерях), тут были ни при чем. Да и нынешний наркомвнудел, если разобраться, тоже. Истинная причина происходящего уже несколько дней стояла в сухом доке СМЗ имени Орджоникидзе — сильно изуродованный в носовой и кормовой части, со следами пожара и подъемных работ американский эсминец «Макфол», недавно поднятый ЭПРОНом из-под воды с траверза одной из одесских береговых батарей.
Несмотря на спокойное море и небольшое расстояние, переход до Севастополя занял много времени, поскольку корабль буксировали в полузатопленном состоянии на кессонах, да и развороченные нос и корма скорости отнюдь не прибавляли. После долгого маневрирования в сопровождении местных портовых буксиров корабль прошел мимо бакенов Госпитальной стенки и вошел в Южную бухту, вскоре заняв место в доке, где его изучением занялась специальная комиссия из местных специалистов-судостроителей и морских инженеров, представителей военно-морского ведомства и, естественно, чекистов.
Поскольку после меткой стрельбы 412-й батареи и последующего пожара и взрыва ракетных ячеек о восстановлении корабля речь уже не шла, было принято решение об его полном демонтаже. Комиссия и специалисты по демонтажу несчастного эсминца работали без особой спешки — Сталин решил, что время для внедрения на современном флоте большинства технических решений конца двадцатого столетия ещё не пришло.
Исключение составили разве что скорострельная артиллерийская система «Магк-45» (Вождя откровенно поразила цифра в 20 выстрелов в минуту), шестиствольные двадцатимиллиметровые «Вулканы», срочным порядком отправленные в лаборатории ГАУ на предмет решения вопроса о разработке аналога для средств ПВО сухопутных сил и ВМФ и, конечно же, легкие торпеды «Мк-46», оснащенные активно-пассивной гидроакустической системой наведения. Относительно несложная электроника начала шестидесятых вполне позволяла создать подобную торпеду в самом ближайшем будущем, что оказалось бы крайне неприятным сюрпризом, если вовсе не смертным приговором для подводников адмирала Деница. Из крылатых ракет после пожара и взрыва уцелело лишь два «Томагавка», также отправленных в спецлаборатории главного артуправления.
Двухвальная энергетическая установка «Макфола», состоящая из четырех газотурбинных двигателей General Electric, флотских спецов тоже весьма заинтересовала, хоть к осени на стол Сталина и лег доклад о невозможности ее воспроизведения на существующих технических мощностях.
Подобная резолюция ждала и весьма многочисленную  электронную начинку корабля — компоненты боевой системы «Иджис», бортовые РЛС, подсистемы управления огнем и наведения, спутниковые системы связи, навигационное и радиоэлектронное оборудование, демонтируемую при помощи членов бывшего экипажа. Во-первых, высокоточные приборы здорово подпортила соленая морская вода и неизбежно возникшие при затоплении корабля короткие замыкания, во-вторых, воссоздать что-либо им подобное в ближайшие два-три десятилетия не было ни малейших шансов.
По большому счету, высокотехнологичное орудие уничтожения противников истинной демократии из далекого будущего, каковым и являлся эскадренный миноносец УРО «Макфол», оказалось для СССР образца сорокового года классической «вундервафлей», не имеющей особого смысла в данной исторической реальности. И Сталин это, похоже, прекрасно понимал. Как хорошо понимал и разобравшийся, что к чему, будущий герой Советского Союза адмирал Николай Герасимович Кузнецов, в июне 1941 года — ТОГО сорок первого года! — решившийся, по примеру генерал-майора Захарова, игнорировать приказ не поддаваться на провокации и за день до немецкого нападения приведший флот в полную боевую готовность.
В тот раз  это позволило ВМФ не потерять в первые дни войны ни одного корабля, подводной лодки и самолета морской авиации и ответить противнику организованным сопротивлением.
Повторится ли подобное и сейчас, не знал никто, поскольку до роковой даты оставалось ещё более десяти месяцев.

Вестибюль Военно-технической академии РККА подавлял своей монументальностью и неброской роскошью, оставшейся еще с тех прежних времен, когда она была Михайловской академией, образованной на основе офицерского артиллерийского училища в 1855 году.
И два красноармейца в повседневной полевой форме с тощими вещмешками смотрелись в этом потихоньку увядающем старорежимном великолепии несколько чужеродно. Немудрено, что молодые ребята, едва обменявшись случайными взглядами, потянулись друг к другу.
Наконец один из них, невысокий паренек с пышной шевелюрой, не выдержал:
— Тебя тоже выдернули незнамо куда и ничего не сказав?
Второй чуть помедлил, затем пожал плечами:
— Ну да, вроде того. А что?
— А то, что тогда давай знакомиться. Миша. Калашников. — Парень протянул раскрытую ладонь.
— Женя. Драгунов. — Широко улыбнувшись, протянул руку второй.

Представитель ГАУ пнул запыленным сапогом увесистый хвостовик разорвавшегося реактивного снаряда. Обломок тонкостенной трубы с разлохмаченными взрывом краями и покореженными остатками хвостового оперения соскользнул во внушительную воронку с иссушенными тротиловым жаром стенками. Неподалеку лежал совершенно развороченный корпус «БТ» без башни: прямое попадание. Чуть поодаль — еще один, внешне не поврежденный, но со множеством разнокалиберных пробоин: тринадцатимиллиметровая броня не смогла противостоять разлетающимся осколкам 132-мм снаряда «М-13».
Засыпанный ход сообщения, дымящиеся бревна на месте блиндажа и ДЗОТа, перевернутый близким взрывом бронеавтомобиль без башни — картина разрушений, причиненных все лишь одним залпом из трех установок, весьма впечатляла.
— Что ж, неплохо, товарищи. Несмотря на рассеивание и невысокую кучность, все цели поражены. Думаю, отчет будет полностью положительным. Товарищ Костиков, товарищ Королев, постарайтесь в кратчайшие сроки уменьшить показатели отклонения по дальности и фронту хотя бы втрое. Согласитесь, двести пятьдесят метров — это все-таки многовато. Сергей Павлович, я понимаю, что, учитывая недавние события, вам сейчас очень нелегко, но это необходимо сделать, и сделать быстро. Кроме того, руководство артуправления просит рассмотреть возможность создания пусковых установок с количеством направляющих не менее двадцати-тридцати, возможно, собранных в единый пакет на поворотной станине и гусеничном шасси. Серийной сборкой пусковых установок будет заниматься Воронежский завод имени Коминтерна, производство уже налажено, необходимые для первой партии колесные шасси поступили, так что поторопитесь, товарищи.

Глава 16

Москва, площадь Дзержинского, осень 1940 года 

Сегодня у Крамарчука, чуть ли не впервые за последнее время, был выходной. Между прочим, вполне заслуженный. Напряженная работа, по большому счету, закончена, все, что мог, он изложил в письменной форме, изложил, руководствуясь отнюдь не принципом «бумага все стерпит». Проштудировал местный устав и несколько учебников по тактике и стратегии ведения сухопутной войны, припомнил собственное обучение и полученный за годы службы опыт. Ну и попытался в некотором роде объединить свое «попаданческое послезнание» с нынешней реальностью еще не свершившихся событий.
Насколько ему это удалось, подполковник не знал, но несколько раз его возили на встречу с членами недавно организованного ГКО и крупными военачальниками, среди которых он с радостью заметил и Захарова. Последний, похоже, тоже был искренне рад встрече с «земляком» и в перерыве заседания даже панибратски хлопнул по плечу: «Ну что, подполковник, теперь повоюем, ага?»?
Что именно он имел в виду, Юрии так и не понял — то ли некие неведомые ему изменения, происходящие в армии, то ли еще что, но было откровенно приятно. Вроде как старого знакомого встретил. А сколько у него тут знакомых, если подумать? Захаров, Берия, Качанов — и все. Ну, разве что Виткин с Терским да Скоропадько и та журналисточка, не к ночи будет помянута. Впрочем, трое последних его не интересовали, а вот с майором он бы встретился. Хотелось понять его странную реакцию в самолете по дороге сюда: и чего, спрашивается, взъелся? Служили вроде нормально, не дружили, конечно, но и конфликтов не было, пару раз даже водочку вместе потребляли. Товарищи чекисты накануне бока намяли? Да нет, вряд ли. Что ж тогда?
Поколебавшись пару дней, подполковник обратился к майору, по-прежнему выполнявшему обязанности куратора, с просьбой организовать им встречу. Тот, как ни странно, сразу же согласился, и уже на следующее утро в дверь вошел Владислав. В сопровождении Михаила, разумеется.
Виткин был одет в такую же, как у Юрия, офицерскую форму местного образца без знаков различия на петлицах и рукаве. Форма на нем сидела, надо признать, как влитая — вроде всю жизнь проходил.
— Привет, Влад. — Уже привычно перевернув исписанный лист чистой стороной вверх и прикрыв его папкой, Крамарчук поднялся из-за стола. — Проходи. Рад тебя видеть. Михаил Юрьевич, вы не оставите нас наедине?
Мгновение поколебавшись, майор кивнул и покинул комнату, предупредив, что у них не более часа.
— Смотрю, слушаются тебя, да? — Виткин без колебаний пожал протянутую руку, стащил с головы фуражку и поискал глазами, куда ее пристроить. — Ну, типа здравия желаю, товарищ подполковник. Знаешь, я тоже рад. Слушай, Анатолич, ты уж прости меня за тот инцидент в самолете. Сам не знаю, что на меня тогда нашло, видно, нервы от всего случившегося… Ну ты понял. Короче, прости, неправ я был. Прощаешь?
— Да брось, — искренне улыбнулся Крамарчук. — Если и был неправ, так за то по фейсу и получил. Падай вон на стул. Коньяку хочешь? У меня, в некотором роде, запас, сам Лаврентий Павлович распорядился. А я, ты знаешь, последние годы по этому делу не особо. Тебе в стакан или в рюмку?
— Ого. — Виткин опустился на стул, поерзал, устраиваясь поудобнее. — Ну, ежели сам нарком, тогда наливай. В стакан, ясное дело, или я что, уже не офицер? А знаешь, Анатолич, я ведь понял, что это только благодаря тебе мы и живы, и в более-менее нормальных условиях сейчас находимся. Молодец ты, быстро в тему въехал. Я б так не смог… собственно, за что по морде и схлопотал. Так что все правильно вышло. Справедливо. Ты наливай, наливай, — усмехнулся Виткин, наблюдая за углом наклона бутылки в руках подполковника, — до краев, как мы с тобой когда-то… там. А то товарищи энкавэдисты меня алкоголем особо не балуют, печень, видимо, для допросов берегут. Кормят, правда, хорошо.
— Ладно, Влад, проехали. — Подполковник первым поднял свой стакан. — Давай за встречу. Тем более у меня сегодня вроде как выходной. Впервые за хрен знает сколько времени. Если бы я там у нас столько бумаги такими темпами измарал, уже известным писателем стал, сто процентов.
— Давай, — согласился Виткин, чокаясь и поднося посудину к губам. Осушив стакан, он крякнул, взял с тарелки кусочек лимона, прожевал. — Эх, хор-рошо. Меня, знаешь, тоже неслабо потренировали с авторучкой управляться. Слушай, подполковник, ты небось уже и Сталина видел?
Поколебавшись несколько секунд — вряд ли Владислав сейчас выполняет чье-то особое поручение, да, собственно, ему никто и не запрещал рассказывать о встрече, тем более человеку, находящемуся под более чем плотным контролем госбезопасности, — Юрий кивнул. В конце концов, Берия намекал, что никакой прослушки здесь нет; Сталин, правда, придерживался иного мнения, а как оно обстоит на самом деле, Крамарчук в любом случае никогда не узнает.
— Да, с товарищем Сталиным я разговаривал, — заслышав «с товарищем Сталиным», Виткин криво усмехнулся, но все же смолчал, видимо, уже наученный опытом. — И, не поверишь, даже обедал с ним на даче в Кунцево. Вот такая я теперь, понимаешь, знаменитость.
— Здорово. — Виткин протянул руку к лежащей на столе папиросной пачке. — Можно?
— Да кури себе. — Крамарчук тоже взял папиросу, привычно смял мундштук уже успевшими пожелтеть пальцами. Майор протянул ему зажженную спичку.
Несколько минут молча курили, затем подполковник разлил по второй, на сей раз уже по полстакана. Столь варварский способ употребления благородного напитка его особо не волновал — в их с Виткиным офицерской жизни и не такое бывало. И поддельный — якобы болгарский — «Слънчев бряг» когда-то казался амброзией. Хоть и стоил отчего-то просто сущие копейки.
— Слушай, Крамарчук, — слегка захмелев с непривычки, точнее, с «отвычки», неожиданно спросил Владислав, старательно затушив в пепельнице окурок. — Ты мне одно скажи. То, что войны нам не избежать, и ежику понятно. Но вот интересно, сможем мы что-то изменить? Ты, я, кто там еще с нами сюда попал? Мне-то о таких вещах не докладывают.
— Скоропадько с Терскиным, из наших больше никто. Из комсостава, в смысле.
— А, эти, — Виткин презрительно махнул рукой, — ботва. Значит, только мы. Сможем, а?
— Сможем, Влад. Уже меняем. — Крамарчук решил особенно не распространяться об известных ему событиях. — Может, и не глобально, но что в тактическом смысле — точно.
— Это хорошо. Дед у меня в сорок первом без вести пропал, а батя в тринадцать лет взрослую норму на заводе выполнял, такие дела. Обидно, если мы своим здесь присутствием напортачим. А так, если поможем им чем-то, уже не зря пожили. Короче, — Виткин мельком взглянул на наручные часы, — давай еще по соточке — и все. Неохота напиваться. А знаешь, я на имя Тимошенко рапорт накатал, в действующую армию попросился. Все, что знал и помнил, я и  так выложил, а сидеть в тылу? Ну его на фиг. Повоевать хочется, пусть даже и напоследок.
— Не пустят, Влад. — Крамарчук покачал головой. — Такие, как мы, к немцам ни в каком качестве попасть не должны. — В плен, в смысле.
— А хули? — возмутился тот. — Думаешь, я этим сукам бы сдался? Последний патрон себе, все дела.
— Да не в этом дело. Риск слишком большой. Вот году к сорок третьему, как я понимаю, наша с тобой информационная ценность существенно снизится, тогда, наверное, можно и на фронт. Хотя тоже вряд ли. Уж поверь мне.
— Верю, — разом потух собеседник. — Просто надоело сидеть, штаны протирать. Помнишь, как армию в девяностых гробили? Как полигоны распродавали? И как мы с тобой да с другими ребятами упивались в жопу, чтобы хоть на сутки забыться, не видеть всего этого? А сейчас шанс нам дали, ШАНС, понимаешь. Может, и не все изменить, так хоть что-то. Понимаешь? Нет, все равно своего добьюсь — и на фронт попаду. Так и знай, Крамарчук, попаду.
— Не пустят, — тихо буркнул тот, разливая остаток коньяка, — мне САМ об этом сказал. Мы с тобой здесь воевать будем, ясно? Может, и больше пользы принесем, кто знает?
— Жалко. — Виткин понуро склонил коротко стриженную по старой привычке голову. — Жалко. Помнишь Юра, года два-три назад нас окружное начальство подписало обеспечивать содействие городскому «Поиску»? Ну, когда они под Прилиманским южный сектор обороны копали, а мы, типа, должны были ВОП разминировать и вывозить? Знаешь, я до того даже и понятия не имел, как наши предки погибали, а тут насмотрелся. Пацаны восемнадцатилетние, как в ячейки свои в сорок первом легли, так до сих пор и лежат. Не найденные, неопознанные. Кто вверх смотрит, кто в землю уткнулся. А ведь это они нас тогда защитили.
Одного запомнил: ребята-поисковики говорили, судя по зубам — лет шестнадцать ему было, но уже в бушлате, и патронов — полные подсумки. Лежит на спине, а рука вертикально вверх вытянута. Будто выбраться из могилы хочет и помочь нас просит. А ног от колен нет. Плугом срезало, когда на месте линии обороны колхозное поле распахивали. Так вот, не хочу я, чтобы повторилось все это. Хочу, чтоб не сдали мы Одессу, чтоб мамалыжники вообще на нас и не рыпнулись. Оттого и великого полководца нашего, товарища Октябрьского, я о-очень подробно расписал, надеюсь, шлепнут еще до того, как он Крым фрицам сдаст, падла. Да и не только его, многих еще… тоже героев. Вот так-то, Анатолич.
Виткин неожиданно взглянул на Юрия абсолютно трезвым взглядом:
— Думал, напился с непривычки? Хренушки. Просто выговориться хотел, а с кем тут еще поговоришь? Не с компетентными же товарищами в малиновых петлицах. Ладно, Анатолич, прости, если что не так, и не поминай лихом. Но поверь: на фронт я попаду, обязательно попаду. А может, и до Берлина дойду. Всегда Хотел за рубеж съездить, а тут такая возможность, практически на шару, да и шенген не нужен. Может, там и встретимся.
Виткин встал, надел фуражку, привычным жестом выровняв ее по кокарде, и протянул руку:
— Ладно, Юрий Анатольевич, увидимся еще. Так что до встречи. В будущем.
Усмехнувшись, майор, не оглядываясь, покинул кабинет. Крамарчук грустно вздохнул и взглянул на часы. Несмотря на вздорный характер, Виткин всегда был пунктуален: с начала их разговора прошел ровно час без одной минуты.
Бесцельно побродив по комнатам, Крамарчук умылся, перекурил и, усевшись на диван, задумался. Встреча с бывшим сослуживцем словно вернула его на несколько месяцев назад… и более чем на шестьдесят лет вперед, ведь с середины июля он так ни разу и не общался ни с кем из принадлежавших его времени людей. А Влад молодец, хорошо держится. И, главное, цель для себя нашел, так что он здесь в какой-то мере больше не одинок. Может, и на самом деле добьется своего и попадет в действующую армию, а там, глядишь, и до Берлина дойдет. Судьба, она известная проказница, вон как все с их перемещением обернула. Иди знай, может, и вправду суждено Виткину свой автограф на колонне Рейхсканцелярии оставить? Неплохо зная бывшего сослуживца, Юрий примерно догадывался, что  это будет за автограф. «Я знаю три слова, три матерных слова», ага.
Подполковник потянулся. До обеда еще пара часов, может, вызвонить Верочку да пойти пройтись? А что, вроде неплохая идея. Крамарчук встал и, подойдя к столу, поднял трубку телефона (о своем обещании Сталин, естественно, не забыл, телефон установили на следующий же день после возвращения Юрия с Кунцевской дачи), набрав цифры внутреннего номера.
Ну да, именно так. После памятной встречи с Вождем многое изменилось. Было ли это распоряжением Самого или единоличным решением Берии, но больше Крамарчук не был заперт в четырех стенах. Отныне ему разрешалось свободное перемещение в пределах здания комиссариата, недолгие прогулки во внутреннем дворе и посещение местной столовой, где он теперь завтракал, обедал и ужинал. Кроме того, ему — страшно сказать! — разрешили выход в город, правда, в компании майора или, что радовало куда больше, «сержанта Верочки». Девушка к этому времени уже была в курсе кто он на самом деле (Юрий примерно представлял, какие  запретительные документы ей пришлось перед этим подписать), и смотрела на него совсем другими глазами. Поскольку никаких особых распоряжений насчет нераспространения сведений о будущем ему никто больше не давал, подполковник по мере сил отвечал на ее многочисленные наивные вопросы. Естественно, избегая любых подробностей, — еще не хватало выслушивать от Берии нотации в духе: «Тебе что, делать нечего, ты чего девке порассказал?» Да и вопросы эти по большей мере касались исключительно бытовых моментов жизни будущих поколений, музыки, женской моды и всякого тому подобного.
Прогулки, увы, были нечастыми, но после нескольких проведенных взаперти месяцев любая из них казалась Юрию тем самым хрестоматийным глотком свежего воздуха. Да и Москва сорокового ему и вправду нравилась, благо было с чем сравнивать.
Вера появилась минут через двадцать. К этому времени подполковник уже успел переодеться, сменив обычный китель на «выходной», с тремя эмалевыми прямоугольниками на малиновых петлицах. Ага, капитан госбезопасности, никак не меньше. Выходить в город в форме без знаков различия ему, само собой, запрещалось, а вот было ли это липовое, по сути, звание, некой шуткой со стороны Лаврентия Павловича или совсем наоборот, он не знал. По крайней мере, в здании наркомата китель с петлицами носить не разрешалось, а вот в городе — пожалуйста. Кто придерется, Увидев неспешно прогуливающихся по столичной улице капитана ГБ под ручку с сержантом из той же конторы? Ясно, что никто. Идут себе и идут. Может, выходной у людей, в кино, например, собрались или в театр, а может, они и вовсе женаты.
В кино Крамарчук, к слову, пару раз сходил. И разочаровался. Пожалуй, единственными более-менее нормальными картинами были лишь комедии да все те же классические «Дети капитана Гранта», остальное представляло собой не слишком оригинальную, а местами и откровенно туповатую агитку на тему «как мы им вломим, если они к нам сунутся» или «шпиону — собачья смерть».
Подполковнику, знающему, как все произошло на самом деле, смотреть подобное было неинтересно и даже в какой-то мере неприятно. Спасало лишь общество Верочки. Хорошо, хоть с деньгами особого напряга не было: перед каждым выходом в город майор просто выдавал ему некую сумму, вполне достаточную даже для того, чтобы сводить девушку в не слишком дорогой ресторан. Самое интересное, что при получении денег Юрий расписывался во вполне официальной приходно-расходной ведомости, не особенно, впрочем, вдаваясь в то, на каком основании и за какие заслуги ему платят. Поскольку остаток денег с него никто не требовал, через месяц Крамарчук накопил вполне приличную сумму — Вера оказалась более чем скромной в своих запросах и не разрешала «товарищу капитану госбезопасности» особенно сорить деньгами.
Вошедшая в комнату миловидная сержант выглядела, как всегда, на все сто. И где-то даже сверх этого — с некоторых пор Крамарчук начал замечать, что Верочка стала больше пользоваться косметикой. Хотя, конечно, понятие «косметика» образца сорокового радикально отличалось от аналогичного начала будущего века. Робкая помада на губах, едва заметно подведенные брови и легкий аромат обязательной «Красной Москвы». Все. Большее считалось вульгарностью и мещанством, и Юрий, как ни странно, во многом был с этим согласен. О килограммах наносимой на лицо «штукатурки» сомнительного происхождения и флаконах выпиваемых перед выходом на улицу духов здесь, к счастью ещё не слышали, чему подполковник был искренне рад. Совершенно искренне.
— Здравствуйте, Юрий Анатольевич. — Вера потупилась. — Вызывали?
— Да, Верочка, проходите. Как вы смотрите на небольшую прогулку по городу? А то я что-то совсем уж засиделся. Сегодня воскресенье, выходной, а вы все тут. Прогуляемся немного?
— С удовольствием товарищ подполковник… ой, то есть, простите, товарищ капитан государственной безопасности. — Сержант искренне обрадовалась. Впрочем, вряд ли из-за его общества, скорее оттого, что с появлением Крамарчука ее свобода была существенно ограничена. «Прикрепленная» к нему распоряжением Берии, девушка последние несколько месяцев практически жила в здании наркомата. Являлась ли она тайным агентом народного комиссара или нет, Крамарчук не знал и знать не хотел. Ему искренне хотелось верить, что Вера не участвует в этих играх.
— Тогда вперед, нас ждут великие дела, — возможно, не к месту припомнил классика Юрий. — Покажите мне Москву, Верочка. Ваш прекрасный город.
Надев фуражку, он пропустил девушку вперед и вышел вслед за ней в коридор. Спустившись на первый этаж, подполковник предъявил выданное вместе с «выходным» кителем временное удостоверение дежурному сержанту. Внимательно изучив документ, тот козырнул, поворачиваясь к девушке, уже державшей наготове свои корочки. Покончив с формальностями, пара выплыла на улицу.
— Ну, куда пойдем, Юрий Анатольевич?
Москвы Крамарчук практически не знал. В своей прошлой жизни он был здесь несколько раз, но с городом так и не познакомился — вечно не хватало времени.
— А куда вы посоветуете, Верочка? — по-одесски вопросом на вопрос ответил Юрий и добавил: — давайте куда-нибудь недалеко, пешочком. Не хочется в транспорте трястись. Погода просто замечательная, даже не верится, что уже осень. Хотя у нас в Одессе этот месяц еще практически продолжение лета.
— Ну что ж, пойдемте. — Кокетливо улыбнувшись девушка взяла подполковника под призывно отставленный локоть и неторопливо повела его по улице Кирова, направляясь в сторону Чистопрудного бульвара. Спутники прошли мимо здания Главпочтамта и свернули направо, к прудам. Здесь, на Бульварном кольце, уже вовсю царила воспетая литераторами золотая осень, щедро устлавшая дорожки шуршащим ковром из желтых, красных и рыжих листьев. Осеннее солнце дарило последние теплые деньки, и блики на пруду слепили глаза. Юрию вспомнились слова известной песни Игоря Талькова, и он, не в силах сдержаться, тихонько напел несколько строк:

Чистые пруды, застенчивые ивы. 
Как девчонки смолкли у воды, 
Чистые пруды — веков зеленый сон, 
Лишь дальний берег детства, 
Где звучит аккордеон. 

— Какая красивая песня, — отозвалась Вера. — Только грустная. Это оттуда? Из вашего времени, да?
— Да, Верочка. — Крамарчук задумчиво глядел на покрытую едва заметной рябью воду. На душе было грустно — не к месту припомнившиеся строки напомнили о семье. — Оттуда. Из будущего, ставшего прошлым. Или наоборот. Пойдем дальше?
Уловившая его состояние девушка молча кивнула.
Еще работала лодочная станция, и Юрий предложил прокатиться на лодке. Сказывалась ежедневная сидячая работа с бумагами и несколько проведенных в замкнутом помещении месяцев: несмотря на получасовую утреннюю гимнастику и принесенные по его просьбе гантели, подполковнику не хватало физической нагрузки. Поколебавшись секунду — видимо, прикидывала, насколько это опасно для столь ценного подопечного, Вера согласилась. Они взяли весла, прошли по щелястому дощатому причалу, лодочник оттолкнул лодку, и она заскользила по глади пруда.
Крамарчук с удовольствием греб, откровенно наслаждаясь возможностью поработать мышцами. Ну и вообще — когда еще можно будет вот так вот запросто покататься на лодке в центре Москвы, да еще и в обществе весьма красивой женщины? Справа затрезвонил трамвай, и Юрий вспомнил, как во время предыдущей прогулки Верочка рассказывала, что на нем она добирается на службу из Замоскворечья.
В прошлый раз они ездили в Сокольники. Спустившись в метро на площади Дзержинского, они сели тогда в красно-желтый вагон образца 1937 года с удобными кожаными диванами: в своем времени подполковник подобных уже не застал. Московское метро сорокового разительно отличалось от своего потомка из девяносто пятого года, когда Юрий приезжал сюда в последний раз. Толпы раздраженных людей на платформах, нищие, торговые ларьки и лотки в переходах, попрошайки в вагонах метро, усиленные в связи с началом первой чеченской войны патрули. Сравнение, увы, было отнюдь не в пользу будущего.
— Юрий Анатольевич, — нежный голос сержанта выдернул подполковника из воспоминаний, — кажется, мы сейчас протараним вон ту лодочку. — Девушка звонко засмеялась.
Выросший у моря Крамарчук привычно протабанил веслом, меняя курс. Убедившись, что утлое суденышко более не собирается устраивать аварийную ситуацию на воде, он тоже улыбнулся, взглянув на попутчицу:
— Простите, Верочка, задумался. Вспомнил нашу прошлую прогулку. Знаете, ваша Москва намного красивее моей. Мы слишком многое потеряли. — Подполковник сделал несколько сильных гребков. — Слишком многое…
Мгновенно став серьезной, девушка кивнула, продолжая внимательно наблюдать за Юрием. Вообще после того как сержанта посвятили в истинную историю Крамарчука, ее отношение к странному протеже народного комиссара изменилось. И помимо извечного женского любопытства и кокетства Веру порой охватывала жгучая жалость и сострадание к этому сильному и умному человеку. Ведь попав сюда, он лишился и семьи, и друзей, и некоторым образом даже самой Родины.
При этом девушка догадывалась, какую ответственность за еще не свершившееся будущее он испытывает. Не зря же все, что он пишет, немедленно передается лично товарищу Берии, и тот просиживает над записями ночами, а потом… она догадывалась, к кому они попадают потом, но не решалась обсуждать это даже с самой собой. Ей очень хотелось дать этому немыслимо одинокому человеку хоть немного тепла, чуточку участия, но как это сделать, она не знала. Как не знала и того, имеет ли на это право. И хотя порой это желание становилось даже излишне сильным и каким-то, хм, ну, слишком женским , что ли, Вера одергивала себя, напоминая, что она находится на службе. Да и вряд ли Юрия интересует какая-то не отличающаяся особой красотой простая девчонка. Кто она ему? Не жена, не любовница, просто сослуживец, вряд ли более…
Они катались еще минут сорок, а затем, сдав лодку, неспешно прогулялись по бульвару до улицы Чернышевского, прошли по Маросейке мимо Политехнического музея и вскоре вернулись на площадь Дзержинского. Прогулка заняла почти два часа.
Сейчас обед, и за работу. Хрен с ним, с тем выходным, не до отдыха. Работы впереди еще… ох сколько еще впереди работы! Взять ту же фронтовую ПВО: да, зенитки у нас есть, и неплохие, но они буксируемые, калибром 76 мм и 85 мм, требующие времени и на развертывание, и на зарядку, и на наведение на цель. А у немцев зато — двадцати- и тридцатисемимиллиметровые «Флак-системы», которые хоть на колесную, хоть на гусеничную базу ставь. Ну нет у нас нормальных мобильных автоматических пушек, только счетверенные «Максимы» да флотские 25- и 37-миллиметровки, с которыми против «лаптежников» сильно не навоюешь. А ведь при средних скоростях и высотах полета местной штурмовой и бомбардировочной авиации именно скорострелки и могли бы надежно прикрыть войска с воздуха!
Тем более что скоро, после развертывания массового производства «Т-34», освободятся тысячи шасси от снятых с производства легких танков. Сначала хоть бы привычные «КПВТ» на поток поставить, хоть в спаренном, хоть в одноствольном виде, а там уж можно и кое-что покрупнее, калибром в двадцать-тридцать миллиметров. Хотя, с другой стороны, наверняка у нас есть и опытные образцы, и замечательные конструкторы, так что в первую очередь нужно с представителями ГАУ и производственниками разобраться. Показательно разобраться, как товарищ Сталин умеет. Вот только хватит ли времени развернуть серийное производство?
Или та же медицина. Михаила Ильича по его наводке спасти успели — здорово, уже одним только этим удалось существенно ускорить работы над доводкой до ума старой тридцатьчетверки и разработкой новых модификаций. Но ведь это была, по сути, просто счастливая случайность — несколько нашедшихся в медсанчасти полигона упаковок с флаконами цефотаксима плюс кое-какие антибиотики из медицинского блока потопленного эсминца! А ведь пенициллин уже открыт Флемингом, и до начала его массового производства в СССР осталось всего пару лет.
Нет, Крамарчук об этом, конечно, тоже писал, но обратят ли внимание на скромную страничку, озаглавленную «Медицина», на фоне новейших танков, самолетов и грядущего в скором времени ядерного оружия? А ведь это — миллионы спасенных жизней, сотни тысяч вернувшихся на фронт опытных и обстрелянных бойцов! Или те же противошоковые и обезболивающие средства, перевязочные пакеты в прорезиненной упаковке для накладывания окклюзионных повязок, уже помянутые индивидуальные аптечки? Это тоже оружие, и оружие серьезное.
Проблема в том, что сам он о медицине, и особенно фармацевтике, имеет весьма далекое представление. Возможно, мог бы помочь не пострадавший при обстреле и пожаре медицинский отсек «Макфола», но тут судьба сыграла злую шутку: после пребывания в воде часть лекарств можно было смело выбрасывать, а с некоторых герметично укупоренных флаконов попросту смыло этикетки, и разобраться, где какой препарат, теперь было практически невозможно. Правда, большинство флаконов, пластиковых баночек и блистеров с таблетками или ампул все же уцелело, и даже названия и дозировки вполне читались, благо были нанесены несмываемой краской, но и тут обнаружилась серьезная проблема. Названия и состав большинства препаратов ни о чем не говорили не то что Крамарчуку, но и местным фармакологам. Даже и в двадцать первом веке американская номенклатура коммерческих названий лекарств зачастую не совпадала с отечественными стандартами — что уж говорить про сороковой-то год?! Конечно, если среди спасенных членов экипажа окажется врач, тогда, возможно, все упростится. А вот с одноразовыми шприцами и системами для внутривенных вливаний в вакуумной упаковке ничего плохого не произошло, правда, Юрий понятия не имел, велики ли шансы наладить их производство на имеющемся технологическом уровне…
— Вот вы и снова задумались, товарищ капитан, — с какой-то неуловимой грустью в голосе произнесла Вера, легонько сжав его локоть. — Впрочем, уже неважно, мы пришли. Вот и ваш кабинет.
— Зайдете, Вера? — Крамарчуку вдруг стало немыслимо стыдно за свое невнимание к устроившей такую чудесную прогулку девушке. Стыдно настолько, что он тут же мысленно обозвал себя невоспитанным мужланом. — Пожалуйста. Если раздобудем кипяточку, угощу вас кофе с коньяком.
Поколебавшись — подполковник неожиданно понял что она именно колеблется , а не играет в это самое «колебание», — девушка коротко кивнула:
— Хорошо, Юрий, все равно у меня увольнительная. Да, собственно, я в любом случае должна находиться при вас.
— Вот и здорово, я сейчас в столовку сгоняю, а потом посидим, поговорим. — Крамарчук подхватил со столика полупустой чайник (за кипятком нужно было ходить в столовую или круглосуточно работающий буфет — привычных электрочайников тут пока не было, а ближайший нагреватель-титан находился как раз в буфете).
— А давайте я схожу. — Девушка со смехом попыталась отобрать алюминиевую емкость. — У меня быстрее получится.
— Ну уж нет! Сегодня мужчины на хозяйстве. — Крамарчук завел руку с чайником за спину, и пытающаяся отобрать его Верочка по инерции обняла подполковника. Мгновением спустя посудина стукнула об пол, заливая вышарканный дубовый паркет остатками давно остывшей кипяченой воды.
Как именно встретились их губы, Юрий и сам не понял. Да и Вера, похоже, тоже не поняла, но это уже ничего не могло изменить.
А дальше все просто стало совершенно неважным, по крайней мере для двоих в этом мире…

Стоя у приоткрытого окна, подполковник курил, старательно выдувая дым наружу. Что ж, как бы там ни было, это  произошло. И произошло, похоже, совершенно неожиданно для обоих: Юрий готов был спорить на что угодно, что час назад девушка не выполняла никакого задания и была абсолютно искренней. Конечно, он мог и ошибаться, но опыт прошлой жизни однозначно подсказывал: все было именно так, как он себе представлял. Нет, возможно, изначально Вера и имела задание довести их отношения до постели, но сейчас что-то говорило ему, что недавние события — чистый и стопроцентный экспромт, виной которому были лишь они вдвоем.
По крайней мере, тот факт, что Верочка оказалась девушкой, поразил его куда больше, нежели сама их внезапная близость.
Изменил ли он жене, впервые за вполне счастливую семейную жизнь? Пожалуй, и да, и нет. Да, поскольку последний час он, как ни крути, провел в постели с другой. И нет, поскольку его жена — как и он сам — еще не родилась и не скоро еще появится на свет. Вот и думай, виноват он или нет…
Крамарчук раздраженно затушил окурок, поискал глазами пепельницу… и наткнулся взглядом на вышедшую из ванной комнаты Веру, целомудренно замотанную в простыню. Девушка чуть виновато улыбнулась — а, ну да, сороковой на дворе! — и проскользнула в смежную комнату, минут через пять появившись оттуда уже полностью одетой.
— Юрий Анатольевич, — при этих словах оба, не сговариваясь, улыбнулись, — так я схожу за кипятком? Вы вроде кофе обещали.
— Сходите, Верочка, сходите, — поддерживая шутку, подполковник также перешел на «вы». Спрыгнув с подоконника, он наконец-то бросил окурок в стоящую на столе пепельницу. — А я пока приберусь. Обед мы, я так понимаю, пропустили?
— Ну, что вы, сейчас организуем. Вы подождите, я скоренько…

Подмосковье, тренировочный лагерь ОСНАЗ «Север-2» 

Изнурительные тренировки сменялись занятиями и снова тренировками. Каждый день, по двенадцать — четырнадцать часов в сутки с небольшими перерывами на прием пиши. Дневные и ночные прыжки с парашютом обычные и затяжные, разведывательно-диверсионная деятельность, вождение автомобильной и бронетехники. радиодело, изучение основных типов отечественного и зарубежного оружия, маскировка и ориентирование на местности, минно-взрывное дело, медицинская подготовка, борьба и ножевой бой, плавание, стрельба, изучение иностранных языков и еще великое множество военных премудростей, призванных сделать из вчерашних курсантов бойцов элитного спецподразделения.
В первый же день всем им выдали невиданную раньше форму — свободного покроя камуфляжные штаны и куртку с капюшоном, непривычную кепку с длинным козырьком и высокие шнурованные ботинки. Каждому бойцу полагался еще пятнистый комбинезон и балахонистый маскировочный халат. Покидать территорию лагеря запрещалось на весь срок обучения, да и населенных пунктов, куда можно было бы пойти в увольнение, поблизости не было. Охраняли огромный лагерь с собственным полигоном сотрудники НКВД, к которому и относились будущие диверсанты.
Делились спецназовцы на четыре группы, по типу изучаемого языка: немецкую, наиболее многочисленную, румынскую, финскую и англоязычную, куда входило всего пару десятков человек. Что им предстояло делать и где служить, никто не знал, однако слухи, вполне вероятно, распространяемые самими же инструкторами, конечно, ходили.
Поговаривали о скорой войне с немцами и румынами, о том, что перед этим их забросят в тыл врага, о том, что советское руководство возлагает на них огромные надежды, и даже о том, что создано подразделение по личному распоряжению товарища Сталина. Который якобы скоро сам приедет в лагерь посмотреть, как проходит подготовка и чему они уже успели научиться. Так ли это на самом деле, никто, ясное дело, не знал, но товарищ Берия действительно приезжал чуть ли не каждую неделю, требуя продемонстрировать ему результаты обучения.
Пару раз его сопровождал немолодой капитан госбезопасности, задававший курсантам весьма узкопрофессиональные, а порой и откровенно каверзные вопросы. Уезжали они обычно вполне удовлетворенными, но интенсивность тренировок и занятий после этого отнюдь не снижалась, а скорее, наоборот, возрастала. Возможно, это как-то было связано с недавно появившимся новым слухом о том, что времени до войны осталось совсем мало, не больше пяти-шести месяцев…

Глава 17

Германия, Берлин, осень 1940 года 

Оставив фуражку в приемной, адмирал Канарис четким шагом вошел в кабинет фюрера, остановившись в трех метрах от стола. Щелкнув каблуками, отрапортовал:
— Мой фюрер, я прибыл по вашему приказанию.
— Садитесь, Вильгельм. — Гитлер кивнул на кресло. — Осень уже кончается, скоро зима, а вы так и не доложили мне о результатах своей разработки того русского вранья. Нет, вашу служебную записку, — он коснулся холеными пальцами лежащей перед ним папки, — я читал. Слова, сплошные слова и ничем не подтвержденные химеры. Хочу услышать лично от вас, чего наша разведка добилась за эти месяцы.
— Конечно, мой фюрер. К сожалению, никаких новых прямых доказательств мои агенты не обнаружили — русская контрразведка чрезвычайно усилила режим секретности. Не помогло даже задействование нескольких особо ценных агентов среди воинских руководителей среднего звена.
— Вот видите, Вильгельм, все, как я и предполагал. Хитрый грузин подбросил нам фальшивку, в которую ты и вцепился, словно сторожевая овчарка. Никаких путешествий во времени не существует и не может существовать.
— Я не закончил, мой фюрер, — дождавшись паузы, вставил Канарис. — Разрешите?
— Продолжайте, — сухо бросил Гитлер, глядя в стол.
— Но многочисленные косвенные свидетельства, собранные нашей агентурной сетью, позволяют с высокой долей вероятности предположить, что русские и на самом деле знают о плане «Барбаросса» и готовящейся операции. Вот лишь некоторые весьма настораживающие обстоятельства. Еще в конце лета Сталин неожиданно начал глубокую реформу армии и флота. На данный момент уже сняты со своих постов или понижены в должности многие военачальники, а их места занимают ранее осужденные, но сейчас реабилитированные командиры, многие из которых, по данным архива моего ведомства, весьма толковые офицеры. Кроме того, Советы проводят спешную модернизацию промышленности, прежде всего тяжелого машиностроения, самолетостроения и автомобильной промышленности. В приграничных округах тоже много изменений, самое неприятное из которых — размораживание и перевод на боевое дежурство всех укрепрайонов линии обороны по старой границе. Я имею в виду «линию Сталина», мой фюрер. Думаю, к концу зимы все УР будут полностью укомплектованы гарнизонами, оружием и боеприпасами. На «линии Молотова» работы также продолжаются. И еще кое-что. Судя по сообщениям наших агентов, начата частичная реабилитация ранее репрессированных с полным снятием судимости и поражения в правах. Похоже, Сталин решил несколько ослабить режим.
— Меня не интересуют их внутренние дела. А по поводу армейской реформы и прочего — хотите сказать, адмирал, большевики собираются ударить первыми? Зимой или в начале весны?
— О нет, мой фюрер. Наоборот, похоже, они готовятся к глухой обороне. Но и не только: судя по некоторым данным, затем они перейдут в контрнаступление. По крайней мере, признаки скрытой мобилизации налицо, да и большинство их военных заводов переведено на режим военного времени. Они уже работают в этом режиме, мой фюрер.
— Это все?
— Нет. Есть еще один неприятный момент. Их министр иностранных дел Молотов зачем-то тайно летал в Японию, Румынию и Финляндию. К сожалению, у меня нет сведений, с чем это связано.
— Да, странные события. — Во взгляде Гитлера промелькнул интерес. — Надеюсь, это все неприятные новости?
— Почти, — едва заметно пожал плечами начальник военной разведки. — Есть еще одна вскрытая нашими агентами странность. В последние месяцы приграничные округа перестали получать новые танки, хотя до того мы фиксировали эти поставки. Более того, нами отмечен отвод значительного количества легких танков обратно на танкоремонтные заводы. По некоторым пока не подтвержденным сведениям, русские собираются массово переделывать их в зенитные установки, САУ и вспомогательные машины. Кроме того, имеет место насыщение передовых военных округов грузовыми автомашинами, как новыми, так и реквизированными на гражданских предприятиях и в колхозах.
— Что ж тут странного? Большевики осознали, какое барахло клепали их заводы, и вполне в своем духе пытаются хоть как-то исправить ситуацию. Все это полностью объяснимо, адмирал. Да и по поводу автомобилей тоже не вижу ничего не понятного — до их узколобых лидеров, наконец, дошло, что подвозить снаряды и горючее на подводах не слишком разумно.
— Увы, мой фюрер, я бы не назвал их старые танки барахлом. Впрочем, речь сейчас не об этом. Я не совсем понимаю ситуацию, и мне это откровенно не нравится. К величайшему сожалению, у нас пока нет никаких более подробных сведений.
— Перестаньте, Вильгельм, просто усатому варвару пришла в голову очередная бредовая идея перетрясти свои войска — накануне войны нам это только на пользу. А насчет всей ситуации в целом? Возможно, в чем-то вы правы, и все это на самом деле несколько странно и подозрительно. Но вы ведь знаете, ни зимой, ни ранней весной ударить мы не сможем. Наша армия отмобилизована и полностью готова, но начать операцию такого масштаба раньше конца весны — начала лета просто нереально. К тому же в случае форсирования или, наоборот, затягивания блицкрига мы рискуем просто завязнуть в их грязи. Кремлевскому недоумку ведь не было дела до постройки нормальных дорог, и я не собираюсь расплачиваться за это жизнями наших доблестных солдат. Но возможно, к маю мы будем готовы, и во многом эта готовность будет зависеть именно от вашего ведомства!
— Безусловно, я постараюсь сделать деятельность нашей агентурной сети максимально эффективной. Мой фюрер, вы не против продолжения работы по этим загадочным путешественникам во времени? — как бы между прочим задал адмирал главный вопрос. Если Адольф сейчас упрется, придется идти окружным путем, что нежелательно и крайне нерационально. С другой стороны, насколько он знает фюрера, особых проблем возникнуть не должно.
Канарис не ошибся. Он и на самом деле неплохо знал психологию Шикльгрубера.
— Хорошо, адмирал, продолжайте гоняться за призраками. Но не в ущерб нашей главной задаче. К апрелю мы должны иметь самые последние разведданные, многократно проверенные и абсолютно достоверные. И никаких непредвиденных осложнений, Вильгельм, к осени мы в любом случае обязаны закончить войну блистательной победой в Москве! Ступайте.
— Слушаюсь, мой фюрер! — Вновь щелкнув каблуками, Канарис четко развернулся через плечо и покинул кабинет. В душе он ликовал: сработало! Он может и дальше разгадывать эту загадку, сулящую в будущем… стоп, об этом не стоит говорить даже про себя уж больно многое может измениться, если он окажется прав.
Несмотря на полученное разрешение на дальнейшую деятельность по «машине времени», как он уже давно называл про себя летние события, и первую эйфорию от этого, вернувшийся с аудиенции Канарис пребывал в раздражении. Ну как еще убедить упрямого и твердолобого бывшего ефрейтора в том, что чутье опытного профессионала прямо-таки кричит об опасности?!
Вильгельм сердито дернул щекой, выбрался из удобного кресла и подошел к окну кабинета. Новые танки, старые танки — это, в конце концов, не так уж и страшно. Куда опаснее люди, что сидят за их рычагами. А вот те  люди — это уже серьезно. У главы Абвера никак не получалось раскрыть эту тайну, докопаться до истинной сути произошедшего. К сожалению, после тридцать седьмого добывать сведения в СССР стало гораздо труднее: что ни говори, а русская тайная полиция работать умела. Но если предположить, что он прав во всем, что пресловутая «машина времени», столь мастерски описанная англичанином Уэллсом еще в прошлом веке, существует, то чем подобное может грозить Рейху? Или наоборот — какую пользу может ему принести?
Вздохнув, адмирал вернулся в кресло, переключившись на более насущные проблемы. Все же непонятное шевеление русских в местах дислокации их танковых корпусов и дивизий здорово настораживает. Неужели они все-таки решились провести тотальную реорганизацию, разделив гигантские и неповоротливые и, как следствие, малоэффективные в современном маневренном бою соединения? Плохо, если так, очень плохо. И в любом случае необходимо отследить все происходящие изменения…

Территория Советского Союза, сентябрь 1940 — февраль 1941 года 

— Есть мнение, товарищ Жуков, в ближайшие месяцы провести большую командно-штабную игру. По ее условиям, мы подвергнемся вероломному нападению со стороны противника, и вам предстоит в должности начальника генерального штаба этому решительно воспрепятствовать, в кратчайшие сроки не только организовав оборону, но и выбросив врага за пределы наших границ. А вот имя вашего условного противника я назову несколько позже. — Иосиф Виссарионович неожиданно усмехнулся. — Согласны, товарищ Жуков?
— Так точно, товарищ Сталин! — Георгий Константинович еще сильнее вытянулся, будто пытаясь стать выше ростом.
— Вот и хорошо. Есть мнение, что победитель может занять место начальника генерального штаба не только в игре, но и в реальности. Остальные подробности вам сообщат. Идите, товарищ Жуков, до свидания.
Дождавшись, пока генерал армии покинет кабинет, Сталин негромко пробормотал, задумчиво постукивая кончиками пальцев руки по зеленому сукну рабочего стола:
— Что ж, маршал Победы, посмотрим, на что ты годен. И ты, подполковник, тоже покажешь, чему тебя там учили, в этом твоем будущем. А товарища Павлова мы пока расстреливать не станем, дадим ему другой шанс. Как там подполковник писал: «Активно способствовал ведению дальнейших работ по прототипу «Т-34»? Вот в бронетанковой академии ему самое место будет…а

Внезапно зазвонивший телефон заставил Крамарчука едва ли не подскочить на стуле: с первого дня появления в его комнате аппарата ему еще никто ни разу не звонил, только он сам. Все вводные от Сталина или Берии ему передавал майор устно. Вскочив на ноги подполковник с бьющимся сердцем поднял трубку. Он не ошибся, в динамике раздался голос, не узнать который было нереально:
— Товарищ Крамарчук, добрый день. Хорошо, что застал вас на месте (Юрий мысленно хмыкнул). Юрий Анатольевич, вы не против немного поиграть? У нас тут намечается командно-штабная игра, и мне бы хотелось, чтобы вы тоже немного повоевали. Согласны?
— Конечно, товарищ Сталин. Но я всего лишь подполковник… непонятно какой армии.
— Это не страшно. Официально руководить игрой «красных» будет хорошо вам знакомый товарищ Жуков, а вы будете выполнять роль посредника.
— Хорошо, товарищ Сталин. Но будет ли он прислушиваться ко мне?
— Будет, подполковник, мы с товарищем Берией его очень попросим, — с явной усмешкой в голосе ответил Вождь. — Посмотрим, на что способен наш выдающийся военачальник товарищ Жуков. Значит, договорились?
— Конечно, товарищ Сталин. Разрешите ещё вопрос: кто будет воевать за «синих»?
— Ну, например, товарищ Василевский и его официальный советник. Необычный, но надеюсь, весьма полезный и толковый советник.
— Полковник Штайн? — мгновенно догадался Юрий, мысленно поразившись тому, как Сталин решил обыграть сложившуюся ситуацию. Два офицера из будущего, советский и натовский, будут сражаться каждый за свою сторону друг против друга! То, что так и не произошло в реальности семидесятых и восьмидесятых годов, свершится в ходе КШУ! А ведь Штайн не просто военнослужащий НАТО, он еще и немец. Да уж, вот в этом — весь Сталин.
— Правильно мыслишь, подполковник, молодец. Ну а по результатам игры мы посмотрим, достоин ли ты своего нынешнего звания. А то действительно непонятно, в какой армии служишь. До свидания, товарищ Крамарчук. — Не дожидаясь ответа, Иосиф Виссарионович первым закончил разговор.
Помедлив несколько секунд, Юрий опустил на рычаги увесистую эбонитовую трубку. Ничего себе! Вот это, называется, попал…

Филипп Иванович Голиков, начальник главного разведуправления Генерального штаба, четко кивнул:
— Так точно, товарищ Сталин, разрешите доложить?
Дождавшись разрешающего кивка, он продолжил:
— Судя по последним данным, Адольф Гитлер не склонен верить подброшенным нами сведениям о путешественниках во времени и наличии у нас многочисленных артефактов и систем вооружений из будущего. Зато шеф Абвера Вильгельм Канарис, наоборот, с самого момента вброса информации значительно усилил разведывательную активность в этом направлении, благодаря чему нам совместно с органами госбезопасности удалось раскрыть нескольких резидентов германской разведсети на территории Советского Союза. Сейчас мы используем их для регулярного снабжения Канариса выгодной нам информацией.
— Еще троих мы раскрыли при помощи полученных от Штайна данных, — подал голос прежде не проронивший ни слова наркомвнудел. — Работает наш немец. Похоже, не зря мы его родителей сюда притащили.
— Иными словами, товарищ Голиков, ваша операция «Утечка» не удалась? — проигнорировав сообщение Берии, спросил Вождь.
— К сожалению, скорее всего, именно так товарищ Сталин. Складывается впечатление, что Канарис сам полностью верит во все получаемые сведения, но не может убедить Гитлера. Возможно, при этом он ведет и некую свою игру, но, опять же, не сомневаясь в реальности нашей информации. Впрочем, на необходимый нам результат — откладывание начала войны или полный отказ Германии от плана «Барбаросса» и разрешение возникшей ситуации дипломатическим путем — это никак не повлияет. Окончательное решение в любом случае останется за фюрером.
— И что вы предлагаете?
— Вариантов два. Мы сворачиваем операцию, продолжая использовать раскрытых агентов для передачи противнику дезинформации, или же переходим ко второй фазе операции.
— Вторая фаза? Если мне не изменяет память, ни о какой второй фазе вы раньше не упоминали?
— У вас прекрасная память, товарищ Сталин, — улыбнулся начальник ГРУ. — Мы вместе с товарищем Берией разработали план второго этапа буквально вчера. Суть его в том, чтобы устроить двоим-троим нашим «гостям» побег. Это вполне возможно реализовать через одного из перевербованных германских агентов среди сотрудников НКВД, о провале которого хозяева ничего не знают. Он поможет им добраться до границы и перейти ее. Для большей достоверности, в момент перехода можно ранить или убить одного из беглецов на глазах немецкого пограничного патруля. Кандидатуры «перебежчиков» нужно обсудить заранее. Это должны быть люди, которые не смогут раскрыть немцам никаких особенных секретов будущего, но в то же время заставят их поверить в реальность происходящего. Черновой план примерно такой, товарищ Сталин.
— План интересный. Я подумаю. Но имейте в виду, никаких доказательств своих слов у наших перебежчиков не будет. Поэтому, товарищ Голиков, проработайте и ещё один вариант. Для адмирала Канариса будущее Германии и имя Адольфа Гитлера совсем не одно и то же. Если сделать его нашим тайным союзником…
— Но, товарищ Сталин! — всерьез рискуя вызвать недовольство Вождя, не выдержал Голиков. Берия же лишь едва заметно дернул щекой: нарком умел держать себя в руках.
— Не спешите, Филипп Иванович. — Сталин полушутливо погрозил пальцем. — Я понимаю, насколько дико это звучит, но, если рассказать адмиралу о его собственной судьбе и смерти в железном ошейнике, о руинах германских городов и миллионах погибших немцев, он, возможно, примет наше предложение. Тем более мы не станем мешать ему выполнять свой долг — нет, он поможет нам уже после нашей победы! Кто-то должен будет возглавить побежденную Германию, воспрепятствовав ее разделению и фактически полному подчинению Америке и Англии. Товарищ Сталин думает о будущем, да. Разве нам нужна напряженность в послевоенной Европе и американские бомбардировщики и ракеты на наших границах? Мне отчего-то кажется, что нет. И еще мне кажется, что адмирал тоже способен это понять. После неизбежной войны нам лучше будет помириться и помогать друг другу, а не совершать множества прошлых ошибок! Я вас не тороплю, немного времени есть, вы подумайте пока, с Лаврентием Павловичем посоветуйтесь. Вы свободны, товарищи.
Берия появился, как всегда, неожиданно. Визиту наркома подполковник однозначно обрадовался: хотелось хоть с кем-то обсудить пугающую перспективу участия в командно-штабной игре. Однако Берия явился совсем по другому поводу и от вопросов Крамарчука лишь отмахнулся:
— Да брось, Юрий Анатольевич, справишься. И ты и твой коллега-противник примерно знаете, как все началось и чем закончилось, так что нечего переживать. У меня проблема поважней. Посоветоваться с тобой хочу. Дело, сам понимаешь секретное, но, надеюсь, обойдемся без очередной подписки о неразглашении, договорились? Вот и хорошо. А дело такое: похоже, проведенный нами заброс информации о летних событиях немцам результата не дал. Абвер в лице его шефа вцепился в загадку волчьей хваткой и копает всеми силами, а вот Гитлер полученным сведениям категорически не верит, считая все это нашей грандиозной провокацией. Так что напугать его, оттянув начало войны, нам, будем считать, не удалось.
Правда, благодаря активизации их агентурной сети мы раскрыли нескольких агентов Канариса и сейчас активно сливаем через них выгодную нам дезинформацию, но это, сам понимаешь, капля в море. А война нам этим летом ох как не нужна! Сам же писал, что наша экономика так и не оправилась от нанесенного войной удара. В будущем году она нам, конечно, тоже не нужна, но к тому времени мы, по крайней мере, будем полностью готовы их встретить. Отсюда вопрос: ты у нас мужик умный, головастый, может, еще чего посоветуешь, как нам войну хоть на полгода оттянуть? А? Прежде чем ответить, Крамарчук помедлил, неторопливо раскуривая папиросу.
— Честно скажу, думал я об этом, Лаврентий Павлович. Никакого особого плана у меня нет, но вполне возможно, серия крупномасштабных диверсий и террористических акций на территории самой Германии и оккупированных территориях несколько затормозят ход событий, а там и до осенней распутицы время дойдет. А зимой они к нам не полезут.
— Ну-ка, а поподробнее?
— Диверсии на военных заводах, уничтожение гидроэлектростанций, плотин, нефтеперерабатывающих заводов, в том числе, возможно, и румынских, аварии в сфере железнодорожного транспорта, физическая ликвидация лиц, занимающих ключевые посты в экономической сфере и государственной деятельности. Кроме того, похищение или физическое устранение ведущих ученых и конструкторов, благо многих из них мы знаем. Да, вот еще важно: накануне предполагаемого начала немецкого наступления, например в начале мая, крайне желательно уничтожить железнодорожные мосты и крупнейшие транспортные узлы, прежде всего у Кракова, Варшавы и Данцига.
Конечно, подогнать под мост баржу с тонной взрывчатки нам вряд ли дадут, — Крамарчук усмехнулся, — но вот разбомбить их с самолетов без опознавательных знаков попробовать можно. Или, наоборот, с английскими или югославскими знаками государственной принадлежности. Кстати, можно для прикрытия продать Югославии десяток бомбардировщиков. Правда, если это откроется, получится, что мы первыми начали боевые действия, да и не по правилам это, но ведь и немцы с нами не всегда по правилам воевали. Один «Бранденбург» чего стоит, помните, я писал?
— Ого, подполковник, глобально мыслишь. Знаешь, у меня от твоих милых предложений даже волосы дыбом. А вот насчет физической ликвидации: это ты снова предлагаешь Адольфа к праотцам отправить, что ли? Как в том своем сне?
— Нет, товарищ Берия, как раз Гитлера я предлагаю пока не трогать. Он противник нам более-менее известный и оттого во многом предсказуемый. Да и вызванный его смертью резонанс в мире я лично просчитать не могу. А вот кое-кого из наиболее опасных и талантливых военачальников и финансовых воротил можно и того. Плюс активизация партизанского движения (или маскировка наших операций под действия местных партизан) на оккупированных территориях. Особенно на Балканах: даже в моей истории тамошние события несколько задержали начало войны, а уж если помочь местным бойцам оружием и подготовленными людьми… Думаю, это окажется для Адольфа не самым приятным сюрпризом.
— Гм, интересно, мы с товарищами немедленно все это обсудим. Больше ничего не надумал?
— Если только в плане откровенного бреда…
— Выкладывай. А я уж как-нибудь сам решу, бред это или не бред.
Крамарчук с улыбкой кивнул:
— Когда я по вашей просьбе работал с документами по поднятому эсминцу, обратил внимание, что уцелело несколько крылатых ракет. Кажется, две штуки. Наверняка сейчас их уже разобрали по винтику в какой-нибудь закрытой лаборатории ГАУ, но теоретически их еще можно использовать в качестве оружия устрашения. По меркам нынешнего времени КР «Томагавк» — весьма высокоточное оружие, да и местная противовоздушная оборона ему не страшна. Если убедить противника в наличии у нас подобных ракет, а потом положить одну из них в окно здания Оберкомандования, кое-кто, может, и задумается. Хотя мне этот вариант не слишком нравится. Тут главная проблема в том, что у нас нет координат целей в системе GPS и, скорее всего, нет и оборудования для загрузки этих самых координат в систему наведения ракет. Хотя, если подсветить цель, хоть тот же мост или здание, лазером — с этим, думаю, любая из наших разведгрупп справится, — то можно и попытаться. А лазерные целеуказатели среди «трофеев», насколько помню, были.
— «Положить в окно», — ворчливо повторил нарком. — И тем самым подарить немцам для изучения обломки сверхсекретной ракеты? Этому, как ты говорил — «фон Брауну», да?
— Ну, если взрыватель нормально сработает, мы им ничего, кроме мелких фрагментов корпуса и остатков двигателя, не подарим. А вот если она не взорвется… тогда да, может возникнуть проблема. Хотя, как вариант подстраховки, — заранее удалить все американские маркировки с корпуса и внутренних деталей, гм, или, наоборот, не удалять. С другой стороны, я ведь сказал: Мне этот план очень не нравится. Если фон Браун в начале сорок первого получит практически неповрежденный образец твердотопливной ракеты, то… лучше не стоит и пробовать. А вот на самого Вернера стоит всерьез обратить внимание. Впрочем, я об этом уже писал.
— Ладно, оставим это пока. И за фон Брауна не переживай, им уже занимаются. А за совет спасибо. Подумаем. Насчет игры не волнуйся, товарищ Крамарчук, мы тебя в любом случае прикроем. Но и ты уж постарайся наше доверие оправдать. До свидания. — Берия подал руку.
Наркомат обороны был похож на потревоженный муравейник. Командно-штабная игра шла четвертый день, и четвертый день из кабинета в кабинет, порой буквально сталкиваясь в дверях, перемещались посредники и порученцы «синих» и «красных», держа в руках вороха карт, вводных и прочих документов. По личному указанию Сталина на игру были приглашены все командующие и начальники штабов округов и армий, члены военных советов, начальники академий, руководящий состав Генштаба и даже некоторые члены ЦК и Политбюро, чего ранее не наблюдалось. По окончании КШИ планировалось провести совещание высшего командного состава армии. Хотя большинство присутствующих и не принимали в игре прямого участия, они имели возможность, как на шахматном турнире, наблюдать за ходом событий из специально оборудованного зала.
Сегодня в наркомат приехал сам Сталин в сопровождении наркомвнудела. Сначала он посетил штаб «синих», пообщавшись с генерал-майором Василевским, а затем больше часа, медленной походкой из угла в угол прохаживался по кабинету, где располагался штаб «красных».
Первое время всех входящих в кабинет порученцев и посредников брала оторопь при виде Вождя, о прибытии которого они и понятия не имели, но со временем работа взяла верх над чувствами, и порой казалось, что на Сталина никто и вовсе не обращает внимания. Ситуация у «красных» была критической, поскольку после первых наступательных действий со стороны штаба Василевского группа войск под командованием Жукова оказалась в полном окружении.
Более всего Георгия Константиновича выводило из себя то, что условия уже в начале игры были созданы неравные: «синие» имели качественный перевес в мотопехоте и авиации. Кроме того, по мнению Жукова, посредники явно подыгрывали «синим». Ну как можно объяснить, что при вылетах авиации максимальные потери несла именно его сторона? И что еще в первый день, по данным тех же посредников, он потерял на земле порядка шестидесяти процентов самолетов? Плюс эта история с танковыми резервами, чуть не заставившая его сорваться. И невозможность — опять же по решению посредников! — пехоты и артиллерии «красных» длительное время удерживать противника на рубежах обороны.
У противника же была весьма эффективная и стремительная тактика. Будь на стороне «синих» он сам, то действовал бы аналогично, ведь именно подобную методу ведения наступательных операций он в последние годы и пытался внедрить в войсках. Но сейчас его били его же приемом, и все попытки стабилизировать ситуацию, в лучшем случае, приводили лишь к полному окружению его войск.
Когда в кабинет принесли очередную сводку о действиях противника, где в череде потерь кричаще выделялась информация о почти что семидесятипроцентной потере авиаполка, брошенного на прикрытие обороны на северо-востоке, Жуков, забыв о присутствии в кабинете Сталина, вызверился на генерал-лейтенанта авиации Рычагова:
— Павел Васильевич! Смотрите! От вашей авиационной поддержки нет никакого толку. Напрягите свой штаб или сами как-то воздействуйте на ситуацию.
Рычагов уже был готов ответить, но его неожиданно прервал Сталин:
— А почему, товарищ Жуков, вы считаете, что противник побеждает вас в воздухе несправедливо? Я думаю, что здесь не скрывается никакой ошибки. И в работе посредников, и в подсчете очков… не в вашу пока что пользу, да. Давайте спросим у товарища Крамарчука, почему он решил, что в данной ситуации полк понес такие потери?..
Юрия в штаб «красных» вызвали, как только туда прибыл Сталин. Все четыре дня учений он провел в кабинете посредников, где быстро сработался с комсоставом штаба, а за советы, которые он давал опытным военным, вроде бы даже заслужил уважение. По крайней мере, к его вводным стали прислушиваться. Это немного льстило, ведь в первый день, когда он только переступил порог кабинета и его представили как специалиста по военной тактике, генералы и полковники, многие с боевыми орденами, отнеслись к нему как к канцелярской крысе, к тому же одетой в китель со знаками различия капитана ГБ.
Но уже в период подготовки к началу первого дня КШИ он удивил всех, включив в план для предоставления командующему информацию по топографии местности, метеоусловиям в районе боевых действий, оценке морально-психологического состояния личного состава, причем не только своих сил, но и противника, и состоянию транспортной инфраструктуры. На вопросы, возникавшие у коллег-посредников, Юрий давал краткие и четкие разъяснения. Вот и сейчас все обратили взгляды именно на него. Даже операторы, которые неотрывно корпели над картами, нанося оперативную обстановку, на секунду оторвались от планшетов и посмотрели в его сторону. Всем хотелось взглянуть на человека, фамилия которого уже четвертый день упоминалась Жуковым в самых нелестных выражениях.
— Я считаю, товарищ Сталин, что…
Иосиф Виссарионович махнул рукой, останавливая подполковника:
— Вам, товарищ Крамарчук, стоит это объяснить не мне, а товарищу Жукову и товарищу Рычагову. Я уже сделал надлежащие выводы. Прошу вас, не стесняйтесь. Докладывайте свои соображения.
Крамарчук с облегчением выдохнул и обратился к летчику:
— Вот скажите, Павел Васильевич, какие основные составляющие ведения воздушного боя?
— Скорость, боевой порядок, слетанность группы, тактические приемы.
— Спасибо. А скажите, что происходит с самолетом при потере скорости? — взглянув на Рычагова, задал Крамарчук следующий вопрос.
— В штопор сваливается или теряет маневренность, не может догнать противника, выбивается из строя группы.
— Значит, насколько я понял из ваших слов, скорость в воздушном бою имеет большое значение?
— Да, это одна из основных его составляющих, товарищ капитан государственной безопасности.
— Наши боевые порядки состоят из звеньев, а звено из трех самолетов. Вот и получается, чтобы удержаться за ведущим, ведомый, в сторону которого производится резкий маневр, должен сбросить скорость, отчего может сорваться в штопор или отстать от командира. Верно? Здесь его и подлавливает противник. В этом и кроются те тридцать процентов потерь, которые мы учитываем как посредники. Ведь наш противник использует более выгодное тактическое построение — пару. Да и истребители противника вооружены пушками и стопроцентно оборудованы радиостанциям, а наши только порядка двадцати процентов от общего количества имеют пушечное вооружение, а про радиостанции я вообще уже не говорю.
— Думаю, все возникшие вопросы мы обсудим на совещании после завершения игры и сделаем выводы, — прервал его Сталин. — А сейчас, товарищи, давайте послушаем, какие решения по текущей обстановке на сегодняшний день принял товарищ Жуков.
Георгий Константинович взял указку, подошел к большой карте с нанесенной обстановкой и начал доклад.
Юрий слушал внимательно, периодически сверяясь с данными, записанными в его оперативной тетради. Из всех присутствующих, казалось, только один Сталин, мерно вышагивающий вокруг стола-планшета с синими и красными фишками, не слушал доклада, а, попыхивая трубкой, был занят своими мыслями. Но это было не так. Когда подполковник начал записывать в своей тетради замечания и поправки, касающиеся действий «красных» по выдвижению резервов, и непроизвольно произнес вслух, ставя жирный восклицательный знак напротив номера резервной танковой бригады, «не дошли!», Иосиф Виссарионович немедленно остановился и, усмехнувшись в усы, взглянул на Жукова.
— То есть как это «не дошли»?! — прервавший доклад Георгий Константинович был откровенно растерян. — Этого не может быть, техника полностью исправна. Товарищ Сталин, — он немного успокоился и не собирался отступать, — я лично проверял бригаду три недели назад!
— А две недели назад… — невозмутимо ответил Иосиф Виссарионович, затягиваясь трубкой и выпуская в потолок струйку ароматного дыма, — а две недели назад товарищи из Комитета партийного контроля провели повторную проверку. Вы не обижайтесь, товарищ Жуков, но военные привержены некоторым, гм, ну пусть будет, ритуалам. Поэтому мы решили привлечь совсем другую структуру, по согласованию с товарищем Тимошенко, конечно. И знаете что, товарищ Жуков? Повторная проверка застала бригаду… в интересном положении. Получается, к вашему приезду они подготовились, а вот приезда товарища Мехлиса совсем почему-то не ждали. Наверное, потому, что вас они уважают, а товарища Мехлиса не очень… уважали.
Так вот, во время марша из сорока двух исправных танков первого батальона вышло из строя тридцать пять. А четыре и вообще даже из боксов не выехали, потому что, как выяснил товарищ Мехлис, к вашему приезду танки были восстановлены в авральном порядке и в ущерб моторесурсу. В результате второй проверки батальон не выдержал. Так что не спорьте, товарищ Жуков. Как говорится, минута спора с посредником — еще один уничтоженный противником танк. Кстати, товарищ Тимошенко, вычеркнем ещё пару танков из списка дошедших? Или на первый раз простим товарища Жукова?
Удары Жуков держать умел, да и выводы делал быстро. Правда, делал он их в своей обычной манере.
— Начальнику особого отдела фронта. Командира бригады сместить и отдать под трибунал. Ремонтные подразделения отправить по маршруту выдвижения с приказом восстановить все подлежащие ремонту машины. Бригаде занять оборону на ближайшем подходящем рубеже и ждать отставших, — диктовал он, зло выплевывая слова. Сталин с присутствующими что-то имеет против него, это ясно. Еще и этот посредник, будь он неладен, как там его, Крамарчук? Эх, попал бы этот самый Крамарчук в его руки в реальной боевой обстановке! Хотя насчет той бригады, похоже, правда. Такое вполне могло быть.
— Товарищ Жуков, насколько я знаком с вопросом, из средних и старших командиров бригады реальный боевой опыт имеет только полковник Богомолов, а остальные командиры такового опыта не имеют. Вы уверены, что сейчас , — последнее слово Сталин отчего-то отчетливо выделил, — подходящее время для, — тут он на миг запнулся, — репрессий?
— Поправка. — Жуков едва успел опустить взгляд, исполненный одновременно ярости и уважения. Еще мгновение, и Сталин встретился бы с ним глазами, и тогда… Под трибунал командира бригады отдать, — он приложил к карте линейку, отмеряя расстояние от отметки с синим ромбиком до тонкой красной линии, зажатой между болот, — послезавтра. Если выживет. Трибуналу рекомендовать учесть исход боя. Противотанковому полку армейского резерва всеми мобильными силами выдвинуться на запасной рубеж обороны, туда же перенаправить прибывающую через три часа в Минск шестьдесят четвертую стрелковую дивизию с задачей оборудовать оборонительную линию.
— Без авиаприкрытия, — неожиданно отозвался ненавистный посредник. — Поправка. Дивизия частично потрепана на марше, частично смешалась с беженцами. Полк армейского резерва идет на тракторной тяге, то есть со средней скоростью в 4–5 километров в час. — Он что-то черкнул в своей тетради. Стало быть, учитывая сорокакилометровое расстояние до запасного рубежа, полк будет ползти до него около десяти часов. И в результате, насколько я понимаю, погибнет, не успев оказать сопротивления, во встречном бою с передовыми танками противника. Если я неправ, прошу товарищей наблюдателей опротестовать мою поправку.
В кабинете наступила секундная пауза, которую нарушил Сталин.
— Я думаю, товарищ Жуков, не стоит обижаться на товарища Крамарчука, ведь мы большевики, а большевикам не к лицу обижаться на преграды — их необходимо преодолевать. Он ведь не по своей прихоти создает вам трудности, а создает их на основе анализа и текущего состояния войск и боевой обстановки. А давайте спросим у товарища Крамарчука, какое решение примет он, находясь на вашем месте?
Такой махровой подляны от Сталина Юрий откровенно не ожидал! А что он может предложить? Какой из него на фиг стратег, да и не готовился он к такому варианту развития событий. Конечно, за эти четыре дня у него возникали мысли, как бы он повел себя на месте Жукова и какие предпринял действия, но все его попытки были на дилетантском в стратегическом плане уровне. Правда, приходила к нему одна авантюрная мысль… Попробовать? Эх, была не была.
— Прорываться к своим основным силам нет смысла, так как именно этого и ждет от нас противник. Наша армия в сложившейся ситуации обречена на поражение. Но глобальная задача состоит в том, чтобы максимально задержать главные силы врага, перемалывая его на дальних рубежах и тем самым предоставляя возможность отмобилизовать резервы и занять оборону основным силам на востоке. — Крамарчук перевел дыхание и продолжил: — Поэтому я предлагаю провести отвлекающий маневр в восточном направлении — обозначить прорыв наших войск на соединение с основными силами, а самим направить удар на запад, поскольку именно в этом направлении «синие» наступления уж никак не ожидают. Собственно, если я верно истолковал оперативную обстановку, противник вообще считает, что основные наши действия — это именно прорыв к своим или глубокая оборона. А на западном направлении находятся его тыловые соединения, склады и базы и, наконец, аэродромы. Знаете, есть такое выражение: «Самая лучшая ПВО — наши танки на аэродроме противника»?
Все устремления «синих» в данной ситуации направлены на восток и на фланговые удары по нашей группировке, именно туда они подтягивают свои резервы. Судя по данным разведки, на западном направлении у «синих» отсутствуют крупные силы; многие части находятся на рокадах в составе маршевых колонн и в данной ситуации не обладают в полной мере связью и взаимодействием со штабами. А если еще и помешать им в организации этой связи, то успех операции практически гарантирован. Как я говорил ранее, наша армия в любом случае обречена на уничтожение или пленение, так что этот неожиданный вариант станет наиболее неприятным для врага. Настолько неожиданным и неприятным, что это может переломить ход всего наступления. Это все, товарищ Сталин.
Как ни странно, на лицах военных Крамарчук не заметил никаких эмоций. Слушали его более чем внимательно, а кто-то из генералов даже делал в своем блокноте быстрые записи. Лишь Сталин стоял у окна и смотрел на затянутое тучами серое небо. Казалось, он вновь думает о чем-то своем, но это, конечно же, было не так. Вождь резко обернулся:
— А как вы собираетесь мешать противнику в организации связи?
— Разрушать линии проводной связи, оставлять засады на местах разрывов проводов, уничтожать ремонтные бригады связистов, перехватывать представителей фельдъегерской службы. Вести постоянный контроль за радиообменом противника, стараясь максимально помешать ему путем наведения помех в радиоканалах. Было бы неплохо, если бы для этих целей существовал специальный полк связи с соответствующей аппаратурой, в функции которого входила бы радиоразведка, радиоподавление и радиопеленгация передатчиков диверсантов. Мощные радиопередатчики с генераторами помех можно установить даже на самолеты, чтобы они могли бороться с радиостанциями противника, находясь в воздухе, в том числе в ночное время и в тылу врага.
— Это очень хорошо, товарищ Крамарчук, но у нас пока нет таких полков и тем более таких замечательных самолетов, но ваш замысел мне понятен. Я думаю, товарищ Жуков, как командующий войсками округа, владеет военным искусством и умеет в любых условиях находить правильные решения. А мы попросим товарища Мерецкова отыграть этот вариант развития событий. По окончании игры на совещании мы обсудим все накопившиеся вопросы. До свидания, товарищи!
И Сталин быстрым шагом покинул кабинет. За ним, обменявшись с подполковником коротким одобрительным взглядом, последовал Берия. Крамарчук положил указку, которую он до сих пор держал в руках, взял свою рабочую тетрадь и уже собрался было выйти, но в дверях его задержал Рычагов.
— Товарищ Крамарчук! Разрешите задать вам несколько вопросов?
— Конечно, прошу вас. — Подполковник взглянул на молодого генерала, казалось, пританцовывающего от нетерпения, затем перевел взгляд в глубину помещения и поймал на себе буравящий взгляд Жукова. Нехороший такой взгляд, злой. На каменном лице командующего КОВО не дрогнул ни один мускул, но уже в следующую секунду он, словно отбрасывая лишнюю, неуместную мысль, мотнул головой и вернулся к изучению обстановки на карте.
— Вы курите? — обратился Крамарчук к Рычагову. — Пойдемте где-нибудь побеседуем в спокойной обстановке, заодно и перекурим. Что-то меня уже поджимает — курить хочу.
— А здесь, в конце коридора, как раз курительная комната расположена, — с радостью отозвался Павел.
Крамарчук шел по коридору и думал о Жукове. Интересно, какие мысли у него были в тот момент, когда он смотрел на меня, о чем он думал? Вот, блин, нажил себе врага. Ещё и головой мотнул, что тот товарищ Сухов со своими павлинами. Хотя, учитывая, ЧТО о нем знает милейший Лаврентий Павлович, беспокоиться, пожалуй, особенно не о чем, Берия ведь прямо сказал, что его прикроют. Тут главное, чтобы товарищ Сталин с самим Жуковым не… переусердствовал. Жуков же в это время пребывал в несколько смятенном состоянии. Несколько секунд назад, когда он столкнулся взглядом с этим странным капитаном госбезопасности и увидел, как перед ним гарцует выдвиженец Сталина, молодой летчик-генерал, он едва не дал волю переполняющим его душу чувствам. Но зато вся мозаика непонятных событий, происходящих вокруг всю последнюю неделю, неожиданно сложилась в единое целое.
Война! Война с Германией! И не мы ее начнем, а наши друзья по договору нападут, как до того напали на Польшу, вероломно, неожиданно. А Сталин определенно что-то знает, наверняка знает, ведь не зря в штабе «синих» присутствует какой-то странный немец, специалист по тактике Вермахта — об этом ему, по огромному секрету, сообщил один из операторов. А чего стоит этот самый Крамарчук? Капитан ГБ — на стратегических штабных играх ?! Ага, вот именно… И эти его странные, заводящие в глухой тупик вводные?
Похоже, ребята из разведуправления что-то вынюхали у немцев, что-то весьма и весьма серьезное. Но откуда тогда столь глубокий анализ наших промахов в боевой подготовке и обеспечении войск? И еще эта странная фраза Сталина о репрессиях. Неужели НКВД и на самом деле оставляет армию в покое? Жуков припомнил, как буквально за пару дней до начала КШИ к нему обращался начкадров округа, спрашивая, на какие должности распределить прибывших для дальнейшего прохождения службы командиров, арестованных полгода назад? Тогда он не обратил на это особого внимания, а сейчас понял …
Эти учения — проверка, испытание того, что знает Сталин. Это его игра. И в этой игре король вовсе не Георгий Константинович, и, получается, шах никто ему ставить не будет. Если, конечно, он выйдет из окружения, пусть даже и предложенным ненавистным посредником способом, поскольку потери целой армии ему, похоже, не простят.
— Вот, пришли, — отвлек Юрия от его мыслей Рычагов, — это и есть курилка.
— Вы меня как курсистку опекаете, — усмехнулся Крамарчук.
Он устало опустился на потертый кожаный диван и закурил. Рядом осторожно присел Рычагов и, вытянув вперед ногу, попытался вытащить из узкого кармана бридж портсигар.
— А угощайтесь моими, товарищ генерал-лейтенант. — Юрий протянул ему пачку. — Ничего, что я несколько фамильярен? В армии ведь как говорят: в курилке, уборной и бане все равны и на звания внимания не обращают.
— Ну что вы, товарищ капитан. Все нормально. Вот у меня случай недавно в дивизии был…
— Извините, Павел Васильевич, времени в обрез, так что давайте ближе к делу. Я так понял, вас заинтересовало мое мнение по современной тактике авиации?
— Да. Именно об этом я и хотел с вами поговорить.
— Только учтите, что в этом вопросе я практически дилетант, — улыбнулся Крамарчук, надеясь, что собеседник знает, что означает это слово. — Я больше разбираюсь в тактике действий наземных войск. Но поймите меня правильно, если подойти к любой проблеме творчески, она решается и без глубокого знания вопроса, чисто логическим путем.
— Это как? — удивился генерал-лейтенант.
— А вот смотрите. Например, как у нас базируются авиаполки истребителей и бомбардировщиков: отдельно, так? Правда, бывают и исключения, но в большинстве случаев все-таки отдельно. И истребителей вызывают на прикрытие бомбардировщиков, указывая точку встречи для сопровождения, но в большинстве случаев эта точка находится уже на подходе к цели. А где легче сбивать эти самые бомбардировщики? Над нашими позициями? На маршруте с истребительным прикрытием или когда они еще с ними не встретились?
— Конечно, легче, когда бомбардировщики летят без прикрытия, — ответил Рычагов, — но вот вовремя войны белофиннами постоянно приходили жалобы от наземных войск, что авиация их не прикрывает. Если они не видят в воздухе своих самолетов, значит, авиация бездействует, а заметят в воздухе даже одиночный самолет противника, так сразу начинают нас обвинять в недостаточной защите наземных войск.
— Вот потому нужно иметь в войсках, находящихся на переднем крае, авианаводчика с радиостанцией, притом специально подготовленного, а не абы кого. Например, того, кто мог бы связаться со своими самолетами и навести их на цель, воздушную или наземную. Но вся проблема в том, что не все наши самолеты оборудованы радиостанциями. Но готовить таких людей нужно уже сейчас. Павел Васильевич, вот я вам сейчас рассказал, как эффективнее перехватывать вражеские бомбардировщики, но так можно поступить раз или два, а потом противник учтет просчеты и будет сопровождать свои самолеты с самого момента их взлета. Значит, необходимо придумать новый тактический прием, как с меньшими потерями своих сил и средств нанести ему максимальный урон. Ведь когда вы воевали в Испании, наверняка делились между собой информацией как лучше стрелять, как подходить к противнику, какие у него слабые стороны и какие сильные, верно?
— Да, конечно, мы часто обсуждали это между собой и с испанскими летчиками, — кивнул Рычагов.
— Вот видите. Мне кажется, следует создать некий учебный центр, где будут проходить переподготовку строевые летчики и где их будут обучать новым тактическим приемам ведения боя. А разрабатывать и испытывать эти приемы станут уже специалисты по тактике, аэродинамике и летчики с высокой подготовкой и боевым опытом, которые потом наглядно все покажут и научат правильным действиям. И не стоит зацикливаться только на тактике воздушного боя, Павел Васильевич. И на земле, при обслуживании и подготовке самолета к вылету, есть свои тонкости — их тоже надо учитывать. Такой центр необходимо создавать в самое ближайшее время. Ну и последнее: главное — научить наших пилотов действовать не шаблонно, не бояться принимать неожиданные для противника решения! И тогда все мнимое преимущество немецких асов над нашими летчиками окажется не более чем химерой.
— Немецких?! — с искренним удивлением переспросил генерал-лейтенант, и Юрий мысленно выругался: вот же кретин, проговорился-таки!
— Вероятнее всего, да. Разве вы можете назвать какого-либо иного вероятного противника для нашей страны?
— Нет, конечно, — стушевался собеседник. И, помедлив секунду, добавил, искренне глядя в глаза Крамарчука: — Юрий Анатольевич, а что такое химера?..
Штабные игры закончились через два дня, после чего был объявлен перерыв: участникам дали сутки на подготовку к совещанию и подведению итогов. Крамарчук сильно вымотался за эту неделю, поскольку спать приходилось по четыре-пять часов в сутки, но, вернувшись в свою комнату, все-таки заставил себя написать очередной отчет, почти полностью посвященный авиации и тактике ведения воздушных боев.
Не будучи летчиком, Юрий тем не менее честно попытался вспомнить все интересные моменты, вычитанные в мемуарах советских пилотов Великой Отечественной войны. По крайней мере, он тщательно расписал все тактические находки Покрышкина из полюбившейся некогда книги «Небо войны», разбавив текст своими собственными мыслями, недавно высказанными в разговоре с Рычаговым.
Совещание в наркомате обороны началось с разбора действий сторон. Как ни странно (чему Крамарчук искренне удивился), Жуков все-таки вывел войска из окружения, воспользовавшись отвлекающим ударом на запад и двинув основные силы на прорыв. Правда, и потери в его армии оказались столь чудовищны, что было сложно понять, что лучше — предложенный Крамарчуком вариант с «самопожертвованием» армии или то что сделал Георгий свет Константинович. Но, как бы там ни было, итоги учений заставили задуматься многих военачальников, подтверждением чему стала воцарившаяся в зале подавленная тишина.
Первым свой доклад зачитал Василевский, отметивший, что в современной маневренной войне особое внимание необходимо уделять моторизации войск, слаженности действий наземных частей и авиации, как можно смелее использовать тактику стремительных танковых прорывов.
Жуков же построил свой доклад сугубо на примере завершившейся КШИ. Он обратил внимание, что в настоящее время в боевой подготовке войск внимание главным образом уделялось ведению наступательных операций, и потому мало кто из командиров знает, как правильно действовать при отступлении и обороне, как сдерживать танковые клинья противника. Возвращаясь к игре, Жуков заметил, что тактическая ситуация, в которой ему пришлось действовать, сложилась таким образом, что он не мог опираться на вновь возведенные укрепрайоны в районе Белостокского выступа, из-за своей небольшой глубины насквозь простреливаемые артиллерией противника. Старую же линию обороны не удалось использовать с полной отдачей по причине весьма слабо развитого взаимодействия наземных войск, авиации и средств противовоздушной обороны.
Совещание длилось целый день, большую часть которого в зале присутствовал и Сталин. В прениях Вождь не участвовал, сразу же заявив, что он «не хочет лезть в неподвластные ему материи и предпочитает позицию стороннего наблюдателя, полностью полагаясь на профессионализм доблестных советских командиров, которые несут полную ответственность за свои по ступки перед партией, правительством и народом Советского Союза». Намекал ли он при этом на что-то никто точно не понял, но прозвучала эта невинная в общем-то, фраза достаточно двусмысленно.
Общую черту совещанию подвел нарком Тимошенко:
— Итак, товарищи, мы начинаем создавать новые предпосылки для дальнейшего роста нашей армии. Мы углубляем и расширяем ту долгожданную и крайне востребованную перестройку, которую начали осуществлять по директиве товарища Сталина почти полгода назад. Но в нашем современном мире перемены, увы, наступают слишком быстро, и в первую очередь это касается как раз области военного искусства. В связи со стремительным усовершенствованием боевых средств нам следует не только успевать за ними, но и опережать. Следует создавать в округах учебные центры по переподготовке командиров, уделяя особое внимание их умению действовать грамотно и сообразно боевой тактической обстановке.
Большое внимание следует уделить взаимодействию частей разных родов войск, связи, средствам ПВО, созданию высокоманевренных мехкорпусов и общей моторизации армии. Огромный пласт работы ложится и на плечи работников Генерального штаба, которым в самое ближайшее время следует заняться корректировкой плана оперативно-стратегического развертывания войск и мобилизационного плана вооруженных сил…
Крамарчук закрыл блокнот и глубоко задумался. Речи, речи… неужели они так ничего и не поняли ? Нет, тот же Жуков, Василевский, Рычагов и еще с десяток военачальников однозначно сделали более чем глубокие выводы, а вот остальные? Даже те, кто знает об истинном положении вещей? Неужели им и в самом деле нужна настоящая война, чтобы хоть что-то понять, чтобы наконец-то научиться воевать?! Наверное, да. — И это плохо…
Тяжело вздохнув, сидящий в первом ряду подполковник поглядел на трибуну, неожиданно встретившись взглядом со Сталиным. Иосиф Виссарионович внимательно смотрел в его глаза и чуть заметно ухмылялся. Похоже, он прекрасно понимал, о чем сейчас думает Крамарчук, и был с этим согласен.

Глава 18

Швейцария, Цюрих, январь 1941 года 

— Господин адмирал? — Раздавшийся за спиной голос заставил вздрогнуть. Вильгельм Канарис, тайно прибывший на территорию нейтрального Рейху государства, резко обернулся. Перед ним стоял невысокий человек в дорогом пальто. Ничем не примечательное лицо незнакомца — увидишь мельком в толпе и не запомнишь — было спокойно, губы чуть изогнуты в легкой улыбке. В руке он держал небольшой кожаный портфель.
— Да. Что вы хотите и какую сторону представляете? Я не сторонник дешевых авантюр, но предоставленные вами, гм, факты меня весьма заинтересовали.
— Давайте немного прогуляемся. На соседней улочке есть замечательное кафе, где мы сможем спокойно поговорить. Это совсем рядом. Ручаюсь, тема разговора не оставит вас равнодушным.
— Хорошо, идемте. — Канарис сделал незаметный знак своему охраннику и слегка раздраженно пожал плечами (глава Абвера уже отвык от гражданской одежды, и отсутствие привычной формы несколько нервировало), послушно следуя за незнакомцем.
На соседней улице, идти до которой оказалось и впрямь не более сотни метров, и на самом деле обнаружилось премилое тихое кафе, совершенно пустое в это время суток. Мужчины устроились за столиком в самом углу зала и заказали кофе.
— Итак, хотите знать, какую страну я представляю? Что ж, без проблем. — Собеседник прекрасно говорит по-немецки, хотя в его речи и угадывался неопределяемый акцент, свидетельствующий, что этот язык для него не родной. — Но сначала прочитайте вот это, — он протянул Канарису сложенный вчетверо лист бумаги, — просто прочитайте, а дальше вы все и сами поймете.
Незнакомец неспешно достал портсигар и закурил дожидаясь, пока принесенный кофе немного остынет.
Если говорить начистоту, с первых же строк Канарис понял, с кем имеет дело. Та самая загадка, над которой он бился с августа прошлого года, сейчас сама шла в его руки. Русские, ну конечно, кто же еще! Они решили первыми выйти на контакт с ним! Но вот зачем?
Вчитавшись, глава Абвера начал понимать, зачем. Переданный документ содержал его собственную биографию. С одним только «но» — это была биография, касающаяся его недалекого будущего. Особенно поразила Вильгельма Канариса казнь во внутреннем дворе концлагеря Флоссенбург: да, являясь участником антигитлеровской группы заговорщиков, он был готов умереть, но получасовой предсмертной агонии в железном ошейнике на виселице он уж никак не ожидал! Дочитав, адмирал вопросительно взглянул на спокойно курящего собеседника:
— Что ж, весьма впечатляет. Но ведь у вас есть и что-то еще?
— Конечно. — На сей раз незнакомец протянул ему несколько скрепленных между собой листов, которые перед тем извлек из портфеля. — Ознакомьтесь. Это события ближайших пяти лет. Надеюсь, мне не нужно вам объяснять, откуда они нами получены. Никакой конкретики, касающейся грядущей войны и войсковых операций, там, разумеется, нет. Не торопитесь, читайте внимательно, время у нас пока есть . — Последняя фраза прозвучала с намеком, и Канарис это заметил.
На этот раз адмирал читал долго, почти десять минут — незнакомец успел выкурить еще одну папиросу и повторно заказать себе кофе. Дочитав, Канарис осторожно, будто опасаясь, что резкое движение может что — либо изменить, положил листы на стол и поднял взгляд:
— Спрашивать, правда ли это, я не стану, поскольку доказать вы все равно ничего не сможете.
— Отчего же? — Собеседник почти искренне удивился. — Разве вы не раздобыли доказательства сами? Ещё летом и осенью? Вам недостаточно? Что ж, будущее заставит вас еще не раз убедиться в истинности того, о чем вы прочитали.
— Оставим это, — резко оборвал его адмирал. — Чего вы хотите? Если это вербовка, то не тратьте зря времени. В конце концов, это даже не смешно.
— Ну что вы, господин адмирал, какая вербовка? Мы достаточно профессиональны, чтобы не пытаться вербовать главу разведки и контрразведки нашего будущего противника. Нет, наше предложение совершенно иное: когда война закончится, нам будет нужен человек, способный взять под свой контроль все происходящие в послевоенной Германии изменения. Постойте, адмирал, не спорьте, дайте договорить. Мы все прекрасно понимаем — долг есть долг. Мы не требуем, чтобы вы прекратили разведывательную работу против Советского Союза. Мы просто хотели бы, чтоб вы дожили до конца войны, не ввязываясь в идиотские и изначально обреченные на провал авантюры с покушениями на Гитлера.
А вот затем… Затем в наших общих интересах будет единая обновленная Германия, не находящаяся под американским или английским контролем. Собственно» и наш контроль над Германией нам тоже не нужен, это я вам официально гарантирую от имени правительства моей страны. Единственное, что нам нужно, — это полное отсутствие угрозы с вашей стороны в будущем. Во всех смыслах. Ну и, возможно, взаимовыгодное сотрудничество в научно-технической сфере.
— То есть… — Канарис был искренне поражен до глубины души. — Вы в каком-то роде вербуете меня с прицелом на события, которые, может быть , произойдут после еще не начавшейся  войны?! Бред…
— Ну отчего же бред? Просто мы пытаемся смотреть чуть дальше известного вам бывшего ефрейтора Deutsches Неег. И прекратите говорить о вербовке. Вы в наших глазах — истинный патриот своей Родины и настоящий офицер, которого просто не могут оставить равнодушным миллионы погибших соотечественников, разрушенные до основания и сожженные термитными бомбами города и разделенная на долгие сорок лет нация. Впрочем, вы и сами об этом читали. И про испепеленный вместе с жителями Дрезден, и про речь английского премьера, и про нежелание внучатой племянницы лорда Спенсера-Черчилля объединять Германию в 1989 году. Объединять, между прочим, по предложению СССР! Теперь у вас есть над чем подумать, адмирал. Если у вас больше нет вопросов, разрешите откланяться.
— Постойте, — излишне торопливо для человека его положения и профессии произнес Канарис. — Позвольте еще несколько вопросов?
— Пожалуйста, — так и не представившийся собеседник улыбнулся. — По мере сил попытаюсь на них ответить. Но только по мере сил.
— Если вынести за скобки все, только что сказанное вами, чего хочет СССР сейчас?
— Правильнее сказать: «чего мы НЕ хотим», адмирал. Мы не хотим войны, ни сейчас, ни через год или два. Согласитесь, это вполне нормальное желание?
— Считаете, я смогу оттянуть ее начало? — уставившись в стол, глухо спросил тот.
— Давно жду, спросите ли вы об этом. Нет, господин адмирал, мы так не считаем и потому не советуем вам даже пытаться что-либо предпринять в этом направлении. Пусть история идет своим чередом. Все, что потребуется от вас в ближайшие годы, — это выжить, не ввязываясь в направленные против фюрера проигрышные авантюры. Надеюсь, судьба генерала Роммеля, равно как и ваша собственная, поможет сделать правильный выбор. Это все ваши вопросы, адмирал?
— Практически. Документы, — он кивнул на лежащие на столе листы бумаги, — вы, я так понимаю, заберете с собой?
— У вас память профессионального разведчика, господин Канарис. К чему подобные вопросы? Конечно, заберу. Но если угодно, можете их перечитать.
— Упрямый ефрейтор мне не поверил, — неожиданно пробормотал адмирал, — а ведь я знал, что все это правда. Что ж, Судьба на вашей стороне, господин Никто. Мы знали, что этот ублюдок приведет Германию к хаосу, но даже не предполагали, что все окажется столь страшным.
— Прекратите, адмирал! — резко оборвал его собеседник. — Ещё немного, и вы захотите лично задушить фюрера. Поверьте, это не лучший выход — подумайте над этим. А теперь разрешите распрощаться. Да, и вот еще что: если все пойдет именно так, как я вам рассказал (что, надеюсь, окончательно вас убедит году эдак к сорок четвертому), вам необходимо будет сдаться в плен союзным англо-американским войскам. Нам бы очень не хотелось, чтобы после войны у вас были проблемы из-за обвинений в связях с Москвой. Впрочем, вы и сами все прекрасно понимаете. Честь имею, господин адмирал. — Кивнув, незнакомец исчез за дверью, оставив Вильгельма Канариса в состоянии глубокой задумчивости.

Москва, январь 1941 года 

Новый, одна тысяча девятьсот сорок первый год Крамарчук встретил тихо и в полном смысле по-домашнему — в небольшой двухкомнатной квартире в Замоскворечье, где проживала Вера со своими родителями и младшим братом. Несмотря на опасения подполковника, Берия вовсе не препятствовал столь близкому контакту с семьей сотрудницы, скорее наоборот Юрию даже показалось, что нарком рад подобному развитию их отношений. Лаврентия Павловича вполне можно было понять: в конце концов, вечно держать полковника взаперти было бессмысленно, тем более что собственную лояльность советской власти он показал в полной мере, а сержант госбезопасности в качестве жены или любовницы уже сама по себе являлась неким «контролирующим органом». В общем, все довольны: и он больше не одинок, и под присмотром остается.
Новый год, к удивлению Юрия, праздновали более чем скромно, по крайней мере, елки не ставили, да и праздничный стол отнюдь не ломился от угощений и разномастного алкоголя. Видимо, традиция шумно и с размахом отмечать этот праздник появилась после войны, скорее всего, уже в эпоху правления Никиты Сергеевича.
Родители Верочки встретили подполковника радушно, хотя он, честно говоря, встречи этой побаивался, всячески ее откладывая. В глубине души Юрий никак не мог избавиться от стереотипа конца века: мол, затащил молодуху в постель, старый кобель, так еще и к родителям заявиться посмел! С другой стороны, кто его знает, как именно Верочка его представила. Может, просто сослуживцем или непосредственным командиром, которого из одной только вежливости неудобно не пригласить в гости.
Выслушав по радио недолгую торжественную речь Сталина (слушали, разумеется, стоя) и удары курантов, сели за стол. Выпив и закусив — Вера с матерью пили кагор, мужчины принесенный подполковником коньяк, — понемногу разговорились, предварительно отправив десятилетнего Антона спать. Разговор был, видимо, типичным для этого времени: о международных отношениях, выдающихся достижениях советского строя, открывающихся в новом году перспективах, войне в Европе — ну и так далее.
Несмотря на то что родители девушки были интеллигентами — отец преподавал в каком-то институте, занимая должность доцента, мать работала помощником редактора в типографии «Известий», — уже минут через десять Юрий откровенно заскучал и предложил Виктору, как звали Верочкиного отца, покурить. Согласился тот с подозрительной готовностью, чем слегка напряг подполковника: уж не решил ли, часом, глава семьи, что капитан госбезопасности вызывает его на некий разговор «не для чужих ушей»? Курили на кухне, слегка приоткрыв форточку. Сначала молчали, затем Виктор прокашлялся и неожиданно спросил:
— Товарищ капитан госбезопасности, можно вопрос?
— Конечно, можно. Только давайте-ка перейдем на «ты» и будем обращаться друг к другу по именам? Согласны? — Юрий протянул ладонь. Ответное рукопожатие Виктора оказалось неожиданно крепким.
— Конечно… Юрий.
— Вот и хорошо. Итак? — Крамарчук расстегнул китель на две верхние пуговицы, ослабил пальцами воротник: топили в столичных квартирах образца сорокового более чем жарко.
— Товарищ… э-э… Юрий. — Виктор бросил взгляд на неплотно прикрытую кухонную дверь, из-за которой слышалась музыка новогоднего радиоконцерта, и негромко продолжил: — Вера о вас много хорошего Рассказывала, иначе б не решился спросить. Странные вещи какие-то вокруг происходят, да и люди много чего говорят… Только в мой институт за последний месяц вернулись трое наших, гм, ну, в общем, трое наших Ранее осужденных сотрудников. И у Раечки в типографии тоже кто-то возвратился. Судимости полностью сняты, люди восстановлены на своих прежних постах, никакого поражения в правах и «сто первой» справки. И это вроде бы не только у нас происходит. Это… что — то означает? Ну, я в том смысле, это единичные случаи или… — окончательно понизив голос, закончил он.
Крамарчук расслабился: вопрос был, что называется, не опасный, можно и поговорить. Тут главное не только лишнего не сболтнуть, но и ответить так, чтобы это не выглядело дежурной отговоркой.
— Это, Виктор, означает только одно: после разоблачения и казни врага народа Ежова и ликвидации его приспешников НКВД по требованию советского правительства и лично товарища Сталина пересматривает дела репрессированных граждан, многие из которых были несправедливо и даже преступно осуждены! — Выдав столь длинную фразу, подполковник мысленно себе зааплодировал: во, завернул, прямо как с трибуны. Но дальше нужно как-то попроще, не на партсобрании, чай. — Одним словом, Ежов и на самом деле оказался мерзавцем и вредителем, и это — самый страшный вред, нанесенный им стране. Но наши органы умеют признавать свои ошибки и сейчас по мере сил исправляют их, спасибо нынешнему наркому товарищу Берии! — О том, что Лаврентий Павлович при «вредителе Ежове» тоже отнюдь не сидел без дела в родной Грузии, Крамарчук говорить, ясное дело, не собирался. — Так что никакие это не единичные случаи, Виктор, а вполне закономерные и полезные нашей Родине изменения к лучшему.
— Потрясающе. — Напряженное до сего момента лицо хозяина дома было буквально не узнать. — Право слово, это самая лучшая новость, что я слышал в последнее время! Настоящий новогодний подарок! Нет, слухи-то, конечно, ходили, да и народ вокруг того… шептался. Но слухи слухами, а вот чтобы так, можно сказать, официально?! Спасибо вам, товарищ капитан, — от волнения он снова перешел на «вы».
— Ну, не то чтоб именно официально, — широко улыбнулся в ответ Юрий. — Рассказал-то я как раз сугубо между нами, а вот будет ли сделано заявление от имени правительства, честное слово, не знаю. Рангом не вышел. Так что благодарить меня не за что.
— А знаешь что, Юрий, — неожиданно подмигнул ему Виктор, — за такую новость не грех и по маленькой, а? — Он раскрыл застекленную дверцу массивного — Крамарчук и сам помнил подобные — буфета и, позвенев чем — то в его недрах, к удивлению подполковника, выставил на стол початую бутылку водки и пару рюмок. Юрий с трудом сдержал улыбку: известное дело, заначка! Все-таки мужики одинаковы во все времена.
— Можно и по маленькой. А потом еще по папиросе — и за стол, пока женщины нас не хватились.
Мужчины выпили, закурили. Первым заговорил Виктор:
— Юрий, я вот о чем еще сказать хочу. Вижу, стесняешься ты сильно, там, за столом в смысле. А ты не стесняйся, мы люди простые. По тебе ведь сразу видно, что настоящий человек, и образованный, и порядочный. Знаешь, я очень не хотел, чтоб Вера к вам в наркомат на службу постулата, да и Раечка против была. Но девчонка уперлась — да и что с нее взять, молодость, одно слово. Романтики захотелось: шпионов ловить, заговоры раскрывать. А с тобой хоть в надежных руках будет. Под присмотром, так сказать.
— Ты… о чем?! — искренне не понял Крамарчук, едва не поперхнувшись табачным дымом.
— Да о вас с ней, о чем же еще? — вполне по-доброму улыбнулся собеседник, смущенно потерев рукой гладко выбритый подбородок.
— Виктор, но мы… просто служим вместе, ну, то есть она под моим началом служит… — пробормотал Крамарчук, припомнив недавние догадки относительно того, кем его могла представить девушка. И тут же одернул себя. Оправдываться, да ещё в такой щекотливой ситуации, как минимум глупо. Да и не по-мужски как-то.
— Да то понятно, что служите. А еще понятно что любит она тебя. Верушка, правда, сейчас дома редко ночует, но уж когда приходит, так аж цветет вся. Перед зеркалом подолгу крутится, а если в душ пойдет — бывает, и поет там. Да и вообще, изменилась девочка сильно изменилась, уж месяца два-три, наверное. Счастливой она стала, это я тебе как отец говорю. Мы с Раечкой пока, конечно, помалкивали, делали вид, что ничего и не замечаем. А сегодня все на свои места встало. Я специально за ней весь вечер наблюдал: на командира, Юра, такими  глазами не смотрят, уж поверь. Любишь ее? Только не лги, очень прошу. Скажешь «нет» — между нами ничего не изменится, сами разберетесь, взрослые уже люди.
— Люблю, — склонив седую голову, тихо пробормотал подполковник. — Вот только решиться сказать ей об этом не могу. Не вправе. Молодая она, вся жизнь еще впереди, а я? Не хочется девчонке обузой становиться…
— Ну и дурак, коль так думаешь, — хмыкнув, Виктор разлил по второй. — Разве в возрасте дело? В любви дело, товарищ капитан государственной безопасности, в любви, и больше ни в чем. Ну, за вас. — Не дожидаясь Крамарчука, он опрокинул свою рюмку и подмигнул оторопевшему подполковнику: — Пошли в комнату, женщины, наверное, уже заждались. По крайней мере, одна из них — точно…

Спать разошлись часа в два — смешное время по меркам новогодней ночи для человека второй половины двадцатого века. Крамарчуку, несмотря на его жаркие протесты, постелили на диване в большой комнате, той самой, где перед тем стоял праздничный стол. Остальные каким-то образом разместились в смежной девятиметровой комнатке. Поскольку все его доводы пропали втуне, Юрий, в конце концов, вынужден был смириться.
Несмотря на позднее время и выпитый алкоголь, спать совершенно не хотелось. Поворочавшись с полчаса, Крамарчук раздраженно отбросил плед и пошел к окну курить. Приоткрыв форточку, он привычно уселся на подоконник, нормальный широкий деревянный подоконник, а не его жалкое бетонное подобие из семидесятых или пластиковое из девяностых, и задумался.
Что ж, вот и приехали. Сходил, называется, в гости на Новый год. Нет, с тем, что он полюбил Веру, он уже давным-давно определился. Просто не хотелось портить девчонке жизнь, ведь если так посмотреть: сколько лет ей и сколько ему? Да и согласится ли тот же Берия на их брак? «Согласится, куда денется, — язвительно хмыкнул внутренний голос, — ему же проще будет тебя контролировать».
С другой стороны, родителей, и своих, и Галкиных, он, если верить наркому, уже спас. И не просто спас: Юрий нисколько не сомневался, что и в будущем напуганные возможным временным парадоксом товарищи чекисты сделают все, чтобы его мать и отец не только уцелели во время войны, но и встретились и создали семью. Отца, как он догадывался, на фронт теперь не пустят, найдут работу где-нибудь в тылу, где он «совершенно случайно» встретится с мамой. Да и Галя, будем надеяться, появится в этом мире. Вот только он вряд ли доживет до ее рождения. Да и какой смысл? Сколько ему тогда будет? Страшно подумать… Значит, и сына у него больше не будет. Эх, Галочка, Костик, простите меня. Не знаю, за что, но простите, родные мои…
В темноте негромко скрипнула дверь, и подполковник торопливо смахнул набежавшие слезы. Кому-кому, а Верочке их видеть не стоит. Да и объяснять ничего не хотелось.
По комнате прошелестели легкие шаги, и облаченная в тонкий халатик, накинутый поверх ночной рубашки, девушка присела на подоконник рядом с ним.
— Не спится, товарищ капитан?
— Да вот как видишь…
— И мне не спится. Все-таки новогодняя ночь — самая удивительная в году, правда? Знаешь, я в детстве никак не могла понять, как это так может быть: раз и уже совсем другой год. Поцелуй меня, — без перехода попросила — нет, скорее потребовала — она.
— Верусь, неудобно. Я в гостях…
— Но я-то нет. — Верочка спрыгнула с подоконника, увлекая его за собой. — Идем на диван, я замерзла. Пооткрывал тут форточки, холод пускаешь.
— Вера, перестань, — попытался противиться Юрий, тем не менее послушно опускаясь на диван. — Я, как старший по званию…
— Должен выполнять приказания младшего по званию. Сегодня самая необычная ночь в году, и я кое-что на нее загадала. Поцелуй же меня!
Смирившись с неизбежным, Крамарчук молча повиновался, оторвавшись от нее лишь спустя добрую минуту.
— А теперь укрой пледом, мне холодно. — Дождавшись, пока подполковник закутает ее, девушка продолжила говорить. Но теперь она уже не приказывала: — Юра, я раньше стеснялась об этом просить, боялась доставить тебе боль, я ведь все понимаю, но сейчас попрошу. Расскажи мне о своей семье. Пожалуйста. У тебя ведь была жена, дети, да? Ты их, наверное, очень любил?
— Да, — чуть помедлив, тихо ответил тот. — Жену звали Галя, сына — Костя. Вы с ним почти ровесники… были. Я их очень любил.
— А почему «были ровесниками», Юра?
— Потому, что к тому времени, когда моя жена появится на свет, я буду уже стариком, Верусь. Понимаешь? А мой сын теперь и вовсе никогда не родится…
— Я люблю тебя, — едва слышно прошептала Вера. — Давно уже люблю. Знаю, ты подозревал, что я выполняла свое задание, что пыталась стать твоей люб…
— Прекрати, — подполковник решительно прикрыл ладонью ее рот. — Ни слова больше, пожалуйста. Я тоже люблю тебя, девочка. Прости, что не сказал этого раньше, просто не мог, не имел права признаться Я намного старше тебя и не хочу, чтобы ты всю жизнь…
— Я беременна, — негромко произнесла Вера, прерывая его сбивчивый монолог. — Так что ты ошибся, Юра. Теперь у тебя будет сын. Или дочь.
Подполковник замер. Мир медленно переворачивался вокруг него. И в этом мире больше не было ни Гитлера, ни Сталина, ни поблескивающего стеклами пенсне Лаврентия Павловича.
Застонав, Юрий обнял свою любимую, положив голову на пока еще не округлившийся живот. Вот он и обрел свою Веру, причем во всех смыслах этого слова. У него снова появился смысл жизни.
Пожалуй, впервые с того самого памятного семнадцатого июля прошлого уже года он был по-настоящему счастлив и не хотел думать о будущем.

Из секретной директивы ГКО СССР № 122/98 от 16.01.1941 года, выборочно 

…произвести скрытное минирование всех железнодорожных веток приграничной полосы с расчетом полного разрушения пути на протяжении, минимум, ста метров…
…оснастить весь нефтеналивной железнодорожный состав, используемый для поставок нефтепродуктов в Германию, «спецприбором 100», позволяющим производить подрыв инициирующего заряда по передаваемой на определенной радиочастоте команде…
…подготовить к экстренному уничтожению все мосты грузоподъемностью более десяти тонн, находящиеся в приграничной зоне, и оснастить приграничные отряды ЖДВ необходимым количеством комбинированных путеразрушителей и взрывчатых веществ для уничтожения путей сообщения…
…в зоне предполья, оборудованной всеми необходимыми средствами для сковывания наступательных действий противника, организовать скрытые наблюдательные пункты авиа- и артиллерийских наблюдателей и наводчиков, снабдив их стационарными и мобильными системами радио- и телефонной связи и съестными припасами на срок не менее одного месяца…
…при получении условленного сигнала «май», «июнь» или «июль» из вышестоящих штабов и учреждений по открытым и закрытым каналам связи, командирам подразделений особого назначения (спецназа) ГРУ и НКГБ вскрыть пакеты на приведение в боеготовность «полная», далее действуя в соответствии с находящимися там распоряжениями…
…с 10.04.1941 года командирам всех пограничных частей НКГБ СССР в случае попытки массированного пересечения государственной границы крупными соединениями противника осуществить план прикрытия госграницы СССР по БГ «полная» всеми имеющимися в наличии огневыми и прочими силами и средствами…
…без повторного предупреждения по радио на открытой частоте или путем подачи общепринятых в воздушном флоте знаков (покачивание плоскостями, пересечение курса движения, огонь трассирующими боеприпасами по курсу и проч.) уничтожать огнем артиллерии ПВО и авиации все неопознанные летательные аппараты, несанкционированно вторгшиеся в воздушное пространство СССР и отказывающиеся приземлиться на указанные аэродромы. Любые попытки выйти в эфир с полученными разведданными пресекать немедленным открытием огня на поражение…
…в кратчайшие сроки произвести в войсках замену солдатских медальонов на металлические индивидуальные жетоны количеством две штуки установленного образца с личным номером бойца (командира), предназначенные для обязательного ношения. Командирам соединений, частей проводить регулярные проверки наличия и ношения жетонов личным составом. При установлении факта отсутствия у командира или бойца жетона сурово взыскивать с виновных вплоть до предания суду…

Указ Президиума Верховного Совета СССР № 127 от 16.01.1941 г. (выдержки) 

1. С 1 февраля 1941 года ввести в РККА новые знаки различия, взяв за основу галунные и полевые погоны, принятые в русской армии и флоте до 1917 года. Звания командного (офицерского) состава обозначать металлическими звездами размерами: 13-мм, для лейтенантов и капитанов, 20-мм — для майоров, подполковников и полковников. Принадлежность к родам войск обозначать металлическими эмблемами родов войск, аналогичными принятым в настоящее время. Генеральские и маршальские звания обозначать шитыми серебряной нитью звездами установленного размера, эмблемами родов войск или многоцветным государственным гербом СССР согласно приложению 1.3. […]
2. С 1 февраля 1941 года переименовать Рабоче-Крестьянскую красную армию (РККА) в Советскую армию (СА). Переименовать Рабоче-крестьянский красный флот (РККФ) в Военно-морской флот (ВМФ).
3. В целях установления полного единоначалия и повышения эффективности командования и управления войсковыми соединениями с 1 февраля 1941 года упразднить институт военных комиссаров в Советской армии и флоте. Освободить от занимаемых должностей комиссаров частей, соединений, штабов, военно-учебных заведений, центральных и главных управлений НКО и других учреждений СА, а также политруков подразделений и назначить их заместителями соответствующих командиров (начальников) по политической части.
Командирам соединений и военным советам армий решительно выдвигать подготовленных и грамотных в военном отношении политработников на командные должности, особенно в звене — командир роты, командир батальона.
В случае неповиновения или открытого недовольства понижаемыми на ступень комиссарами и политруками, немедленно передавать их для разбирательства в особе отделы воинских частей. Решительно пресекать любые разговоры о «возврате старых времен», проводя среди личного состава соответствующую разъяснительную работу. […]
4. Ввести определение «офицер» вместо «красный командир» для всего командного состава армии и флота. Упразднить звания «красноармеец» и «краснофлотец» с заменой их званиями «рядовой» и «матрос» соответственно. […]
Председатель НКО СССР И.В. Сталин 

Берию подполковник увидел лишь в начале февраля. На сей раз его совершенно официально вызвали к нему в кабинет. Судя по выражению лица, Лаврентий Павлович был настроен благодушно.
— Проходи, Юрий, присаживайся. Рад видеть. И поздравляю.
— С чем, товарищ Берия? — немедленно напрягся тот, в душе уже догадываясь, о чем поведет речь нарком.
— С чем, спрашиваешь? Да вот хотя бы с Новым годом и с тем, что ты окончательно стал частью нашего времени, нашего народа и нашей армии. Ну, и со скорой свадьбой, разумеется.
— Вы уже… знаете? — слегка опешил Крамарчук.
— Подполковник, — вздохнул Берия, бессмысленно переложив какие-то бумаги на столе, — ты ж у нас идеалист, так что давай сразу с одним вопросом определимся, хорошо? Да, перед Верой была поставлена задача приглядывать за тобой. Не с Михаилом же все время под ручку по городу гулять? Да, я надеялся, что между вами что-то, — нарком замялся, подбирая выражение, — гм, возникнет . Но в постель я ее не укладывал, поверь. Хочешь, слово дам?
Крамарчук ошарашенно помотал головой: он еще не настолько сошел с ума, чтобы требовать слово с самого наркома внутренних дел.
— Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул Лаврентий Павлович. — Влюбилась девочка — вот и здорово, совет вам, как говорится, да любовь. Да и ты, как я догадываюсь, к ней неровно дышишь. Ведь так?
— Так, товарищ народный комиссар, — опустив голову, признался Юрий. — Но откуда?
— Оттуда, — хмыкнул тот. — Ты, Юрий Анатольевич, совсем, что ли, дурак? Не понимаешь, где девчонка служит? Раз в неделю она обязана  писать рапорт обо всех произошедших событиях, а уж о собственной беременности-то… Короче, поздравляю я тебя, подполковник. Совершенно искренне поздравляю. И от имени товарища Сталина вручаю подарок, — наркомвнудел выложил на стол небольшой бумажный пакет. — Ты не дуйся, товарищ Крамарчук, лучше в пакет загляни. Обещаю, удивишься.
Все еще не пришедший в себя Крамарчук послушно разорвал опечатанный пакет. На поверхность стола выпала пара таких знакомых по годам службы в СА погон с подполковничьими звездами, бордовая книжечка Удостоверения личности и непривычного вида паспорт с полузабытым гербом СССР на мягкой зеленой обложке.
— Одним словом, Юрий Анатольевич, товарищ Сталин тобой доволен, особенно после той штабной игры. А посему отныне ты снова подполковник. Удивляешься? Не надо удивляться. С первого февраля наша армия стала советской, введены погоны и звание «офицер». Ну, и комиссары, само собой, упразднены. В общем, все, как ты описывал, только раньше на год-два. Товарищ Сталин решил не тянуть резину.
Крамарчук пораженно вертел в руках новенькие, пока еще не фабричные, а сделанные на заказ погоны. Небольшая латунная эмблема указывала на принадлежность к органам государственной безопасности. Значит, все-таки решили оставить его «при себе». Впрочем, столь ли это и важно?
— Лаврентий Павлович… спасибо… я и вправду не ожидал…
Берия усмехнулся:
— Да и никто не ожидал. Думаешь, этот Указ все «на ура» приняли? Как же! Пришлось и нам поработать. Были недовольные, Юрий, были, и немало. Мол, к старым временам возвращаемся, скоро друг друга «ваше благородие» да «господа» звать станем. Но товарищ Сталин знает, что делает. Так-то вот…
— А это, — Берия неожиданно выложил перед Крамарчуком небольшую бархатную коробочку, — лично от меня. В звании ты только на днях восстановлен, так что до зарплаты ещё целый месяц, а девчонка-то ждет. Короче, подари ей. От себя, разумеется. Но, смотри, меня на свадьбу пригласить не забудь!
Крамарчук взял в руки коробочку и осторожно открыл. Внутри лежало простенькое золотое колечко с опечатанной свинцовой пломбой магазинной биркой. Цена, впрочем, была тщательно закрашена фиолетовыми чернилами.
— Лаврентий Павлович…
— Ай, брось. — Берия искренне дернул рукой. — Ты у нас пока человек не слишком обеспеченный, зачем же девчонку смущать? Пусть все честь по чести будет. Колечко, там, свадьба, все дела. Жилье мы вам попозже выделим. Ну, все, подполковник, с поздравлениями мы закончили, теперь давай-ка делами займемся…

Германия, Берлин, зима 1941 года 

— Прекратите, Вильгельм! — раздраженно бросил Гитлер. — У нас больше нет времени гоняться за призраками. Мы не можем отложить операцию на год, это будет равносильно самоубийству. Если отбросить бред о пришельцах из будущего, остальные добытые вашими людьми сведения весьма настораживают, и мы не должны дать большевикам возможность подготовиться. Священная ответственность перед потомками и судьбой великой Германии требует от нас как можно скорее покончить с этим. Сейчас или никогда, адмирал. Вы ведь были на заседании Оберкомандования и знаете, что большинство генералов полностью согласно с моим мнением. Мы не имеем права дать Советам лишний шанс, пусть даже и столь химерический.
Фюрер замолчал, переводя дух, и продолжил:
— И вот еще что, адмирал. Неужели вы не заметили, что с конца лета вам стало все сложнее добывать новые подтверждения этой безумной идеи о переносе в прошлое? Знаю, вы считаете, что большевики просто ужесточили секретность, но я знаю, что дело совсем не в этом. Вам подбросили грандиозную фальшивку, а теперь, когда их разведка поняла, что мы на это не клюнули. Большевики прекратили свою изначально обреченную на провал операцию. Да, к величайшему сожалению, они как-то узнали о нашем плане и сейчас пытаются хоть что-то изменить, но, поверьте мне, все их жалкие усилия пропадут даром. Гудериан и фон Клейст заверили меня, что непобедимая германская военная машина без труда пройдет сквозь их оборону. И я склонен им верить, Вильгельм, им, а не вам!
Канарис усмехнулся в душе: интересно, если бы фюрер знал то, что знает он после встречи в Цюрихе, как бы он заговорил? Впрочем, в чем-то Гитлер прав. Канарис уже давно пришел к выводу, что русские просто дали  ему узнать об июльском происшествии. Сами А вот зачем? Скорее всего, Сталин хотел через него напугать фюрера, заставив его отложить или вовсе отменить «Барбаросса». Ну а заодно вскрыть активизировавшуюся разведывательную сеть Абвера, что им частично, увы, и удалось.
— Так что мы просто физически не можем ничего изменить. Начинать войну в сорок втором бессмысленно и опасно, большевики будут готовы. Но поскольку они, вероятно, знают не только о плане в целом, но и о дате его начала, есть смысл нанести удар раньше или немного позже. Я склоняюсь к «раньше», поскольку это даст нам дополнительный месяц до начала осенней распутицы и зимних холодов… и отберет его у большевиков. Поэтому повторяю то, что говорил в прошлый раз: к середине апреля ОКВ необходимы самые последние и точные разведданные, в том числе авиаразведки, по дислокации русских приграничных частей, их численности, оснащенности вооружением и боеприпасами. Надеюсь, ваша погоня за призраками из будущего не помешает добыть эти сведения?
— Нет, мой фюрер, не помешает. Оберкомандование получит все сведения к назначенному сроку, и мы будем полностью готовы к наступлению. Разрешите идти?
— Идите, адмирал. — Гитлер махнул рукой, отпуская подчиненного.
На душе у Канариса было муторно. Не из-за разговора с фюрером — после вчерашнего заседания ОКВ ничего другого он от него, честно говоря, и не ожидал. Просто после той памятной январской встречи в Цюрихе с русским резидентом глава Абвера неожиданно со всей остротой осознал, сколь тяжело и страшно бремя знания будущего. Нет, даже не своего будущего, а будущего Родины. По правде сказать, теперь он просто не знал, как вести себя дальше. И если русские добивались встречей именно этого, то, стоит признать, они блестяще справились со своей задачей.
Войну уже не остановить, но вот по какому сценарию она пойдет? По тому, что разработан ОКВ в прошлом году и носит гордое имя «Барбаросса»? Уже вряд ли и жаль, что недальновидный ефрейтор упрямо не хочет этого понять. По неведомым ему планам советского Генштаба? Тоже не факт, Вермахт и Люфтваффе и на самом деле сильны, плюс намного превосходящая русских выучка и подготовленность войск и производственные мощности и резервы захваченных стран. Хотя, конечно, последние и не идут ни в какое сравнение с поистине неисчерпаемыми резервами огромного СССР.
Интересно, что предпримут русские, окончательно утвердившись в неизбежности войны? Попытаются ликвидировать Гитлера? Вряд ли, тогда, в Швейцарии, ему ясно намекнули, что делать этого не стоит. Уничтожат кого-то из верхушки ОКВ? Но это, по сути, полумеры, к тому же требующие огромного риска и грозящие потерей более чем ценных агентов их собственной разведсети. Хотя усилить охрану генералитета, пожалуй, стоит. Вот только как, ведь часть из них сейчас в войсках, да ещё и на оккупированных территориях? Ладно, продумаем это чуть позже.
Итак, что они еще могут сделать? А что бы сделал он, окажись в подобной ситуации? Наверное, попытался максимально затруднить первый этап вторжения, устраивая массовые диверсии, мешая транспортировке войск и подвозу боеприпасов, продовольствия, горючего. А ведь это мысль! В конце концов, даже тот русский резидент говорил, что никто не ограничивает его в выполнении своего воинского долга перед Отчизной. Что ж, поиграем в эти игры, посмотрим, кто кого.
Ощутив, что настроение несколько улучшилось, Вильгельм Канарис махнул курящему в стороне шоферу и расслабился на мягком сиденье своего автомобиля.

Глава 19

Польша, пригород Кракова, январь 1941 года 

— А вот и наш паровоз. Смотри-ка, прям как часы, — констатировал лежащий в сугробе метрах в ста от железнодорожной насыпи человек в белом маскхалате, опуская бинокль, корпус которого также был выкрашен в белый цвет. — Вот за что люблю немцев, так это за их просто невероятную пунктуальность. Минута в минуту поезд идет. Ну, туда ему и дорога, куда он идет. А идет он соответственно под откос. Давай, сержант.
— Даю, — замерзшими губами буркнул второй боец, выдвигая из небольшого текстолитового ящичка, в котором Крамарчук с трудом, но опознал бы некое подобие пульта радиоуправления, антенну. Повернув до упора рукоятку-верньер, он с силой вдавил в корпус инициирующую кнопку. Несколько секунд ничего не происходило, и оба напрягшихся спецназовца (бытовавший до того термин ОСНАЗ как-то незаметно канул в Лету еще осенью) уже успели обменяться короткими взглядами, и в этот миг в голове состава негромко бухнуло.
Если бы наблюдатели специально этого не ожидали, они бы, пожалуй, решили, что это ударила на разболтанном стыке одна из сцепок. Но на самом деле бойцы недавно созданного отряда специального назначения НКГБ СССР — одного из многих — этого ожидали, просто не знали точно, как именно работает «спецприбор 100». Теперь узнали.
В доли мгновения обратившаяся в высокий огненно-дымный факел цистерна развернулась поперек пути, увлекая вниз с насыпи десятки своих товарок, также сходящих с рельсов и переворачивающихся. Секунда, и длинный состав, недавно прошедший поворот и уже успевший вновь набрать скорость, сложился «гармошкой», обрушиваясь вниз с трехметровой насыпи. В лязге и стоне сталкивающегося и рвущегося металла не было слышно новых хлопков срабатывающих зарядов, заложенных внутри тормозных ресиверов еще на территории Союза. Разлившийся бензин полыхнул, и ближайшие сто пятьдесят метров пути превратились в огненный ад. Паровоз с единственной уцелевшей цистерной уже, казалось, вырвался из огненной западни, но раздался хлопок последней толовой шашки, и сошедшая с рельсов цистерна встала поперек колеи, выворачивая рельсы и ломая шпалы. Издав протяжный вздох, стотонный металлический динозавр рухнул вниз, окутавшись клубами пара из пробитого котла.
— Все, Серег, рванули. — Старший боевой двойки придирчиво оглядел лежку. — Давай мне шмотки, а сам приберись тут. Смотри, чтобы снег нетронутым казался, нам лишние проблемы ни к чему. Три минуты, отсчет пошел. Жду на опушке.
Его товарищ кивнул, радуясь тому, что можно хоть немного размяться, и подтащил к себе загодя срезанный еловый веник почти метрового размера. Предстояло ликвидировать признаки почти часового лежания на снегу двух человек, а потом заняться следами. Впрочем, до пробитой местным лесником тропы было всего метров тридцать, пять минут работы. А уж там на лыжи и на базу. Пять километров — не расстояние для обученного и опытного лыжника.
— Слышь, командир, а зачем мы паровоз-то угробили? Войны ж пока нет? — привычно сберегая дыхание, все-таки не удержался от вопроса сержант. Место крушения осталось уже километрах в двух позади, и можно было немного сбавить темп.
— Так тебе все и расскажи, — усмехнулся старший, продолжая размеренно работать лыжными палками. — Войны нет, но война будет. А пока мы посмотрим, разберутся немцы, отчего их паровоз в кювет улетел или нет. Понимаешь? Если не разберутся, значит, очень хорошо. Тем более в таком огне все ресиверы однозначно полопаются. А вообще, бросай вопросы задавать, Серег, меньше знаешь — крепче спишь. Кстати ты в курсе, что храпишь по ночам? Ну, так теперь в курсе. Все, харе языком молоть, чай, не баба. Береги дыхалку, нам до лагеря ещё пять кэмэ снег трамбовать.

Белоруссия, район Минска, февраль 1941 года 

Разведывательный Ju-88D-1 без опознавательных знаков вошел в разворот, ложась на обратный курс. Задание выполнено, две размещенные в бомбовом отсеке фотокамеры засняли все заданные объекты, так что парням из отдела аэроразведки будет чем заняться. Русские, как обычно, не мешали, прикрываясь приказом не поддаваться на провокации, о котором перед началом массированных разведывательных полетов рассказывал командир части. Глупцы. Попробовали бы их самолеты вот так спокойно летать над территорией Рейха! Да их бы немедленно заставили…
Довести свою мысль до конца пилот Гюнтер Кригер не успел: внезапно появившиеся из облаков истребители с красными звездами на фюзеляже и крыльях пристроились справа и слева. Истребители оказались не привычными толстолобыми «Крысами», а новыми «МиГами», лишь недавно появившимися у русских и еще не успевшими войти в большинство справочников Люфтваффе.
Идущий справа самолет качнул крыльями, обращая на себя внимание немецкого пилота, и известным любому летчику жестом приказал изменить курс, следуя за ним. Что ж, понятное дело, хотят посадить на свой аэродром. Вот только допустить этого никак нельзя, об этом их предупреждали заранее. Значит, будем идти прежним курсом, до границы минут семь лета, ничего они не сделают, поскольку, как и наземная ПВО, подчиняются все тому же приказу о провокациях.
Хищно вытянутый «МиГ» снова качнул крыльями и отвалил в сторону; второй истребитель повторил его маневр. Ну вот и все, их отпускают, никаких проблем. Неожиданно вдоль борта протянулась огненная нитка трассирующей очереди. Ого! Русские что, совсем сошли с ума? Кригер машинально взглянул на часы, по пилотской привычке развернутые циферблатом к ладони: до границы оставалось меньше пяти минут. Что же делать? Вызвать их по радио? Но у него четкий приказ, что бы ни случилось, сохранять полное радиомолчание. Да и есть ли рации на этих самолетах?
— Командир! — в шлемофоне раздался испуганный крик стрелка. — Они заходят нам в хвост!
Большего он сказать не успел — очередь из 12,7-мм УБСа и двух ШКАСов пропорола пятнистый фюзеляж от киля до кокпита и вдребезги разнесла плексигласовый фонарь кабины. Одна из пуль попала пилоту в голову, забрызгав раскуроченную приборную панель кровью и ошметками мозга. Потерявший управление самолет рыскнул из стороны в сторону и вошел в последнее в своей жизни пике.
Краснозвездный «МиГ» пронесся над уродливым огненно-рыжим облаком, выросшим на месте падения сбитого разведчика и, сообщив на базу о выполнении задания, набрал высоту, возвращаясь на аэродром.

ЗапОВО, Гродно, февраль 1941 года 

Командир 29-й танковой дивизии полковник Николай Петрович Студнев смотрел на прибывающий эшелон со смесью надежды и опасения. Новые танки были нужны как воздух, особенно в свете секретного сообщения о вероятности скорого нападения германских войск, которое он получил в прошлом месяце Но… не будут ли эти новые «тридцатьчетверки» столь же прихотливыми и откровенно сырыми, как пришедшие весной прошлого года? Сколько они тогда с ними намучились — доходило даже до явного нежелания экипажей пересаживаться на новинки с привычных «БТ» и «Т-26». И это несмотря на мощную противоснарядную броню, 76-миллиметровую пушку и пятисотсильный дизель! Правда, и было-то тех танков аж целых два десятка штук. А вот на «КВ» особых нареканий не было, ни у механиков, ни у экипажей. Хороший танк, надежный. Если верны приведенные в справочниках данные по вражеской бронетехнике, особой угрозы с ее стороны для этого колосса и быть не может. Хотя война — если она, конечно, будет — покажет, как говорится.
Эшелон меж тем окончательно втянулся на станцию и в грохоте сцепок замер возле разгрузочной рампы. Студнев с удивлением глядел на стоящие на платформах машины с зачехленными башнями, развернутыми пушками назад. Судя по видневшимся из-под брезента гусеницам, привычные «Т-34», правда, с какими-то новыми траками, но башни?
Башни, даже скрытые чехлами, откровенно удивляли. Да и пушки тоже. Не дожидаясь начала разгрузки, полковник отправил ординарца за руководством по эксплуатации, и пока экипажи получали танки, сводили их с платформ и готовили к маршу, бегло проглядел пухлую книжицу в твердой обложке. Ничего себе, однако! Новая трехместная литая башня с командирской надстройкой кругового обзора и станком для зенитного пулемета, пушка «Ф-34» с длиной ствола аж в сорок один калибр, новый прицел и командирская панорама и — что уже и вовсе не укладывалось в сознании! — радиостанция на КАЖДОМ танке. С ума сойти, неужели в ГУАБТ взялись за ум?!
Студнев торопливо пролистал руководство дальше, изучая внесенные в двигатель и ходовую изменения. Похоже, серьезная машинка. Впрочем, та, прошлая, тоже казалась серьезной, а в итоге? Ладно, разберемся… Посмотрим, на что эти новинки способны и не обменяли ли они шило на мыло. Убедившись, что разгрузочные работы идут по плану, полковник двинулся к своей автомашине.
В расположении части его сразу же ждал сюрприз в виде выскочившего навстречу совершенно ошарашенного дежурного по штабу, схожего цветом лица с похрустывающим под сапогами снегом.
— Товарищ полковник, там… Москва на проводе. Срочно.
— Хорошо, иду. — Полковник отряхнул с воротника снег, поднимаясь по ступеням штабного здания.
— Скорее, товарищ полковник. — Дежурный выглядел так, будто собирался вот-вот грохнуться в обморок.
Студнев поморщился:
— Да что случилось-то? Чего мечешься?
— Так, товарищ комдив, это… вам товарищ Сталин звонит!
— Что?! — Не окончив фразы, Студнев взлетел на крыльцо и с поистине спринтерской скоростью добежал до своего кабинета. — У аппарата.
— Здравствуйте, Николай Петрович, товарищ Сталин говорит. Не отрываю?
— Н…нет, товарищ Сталин, — выдавил комдив сквозь мгновенно пересохшее горло.
— Вот и хорошо. Тут вот какое дело, товарищ Студнев, Вам сегодня пришли новые танки, и есть мнение, что их нужно хорошенько испытать в деле. Справитесь?
— Конечно, товарищ Сталин. — Полковник уже взял себя в руки и говорил более-менее спокойно.
— Только испытывать их нужно так, чтобы обязательно выявить недостатки — если, конечно, таковые найдутся. У вас же есть полигон, вот и погоняйте их Там, постреляйте. И знаете что, товарищ Студнев? Не нужно жалеть машины, солярку и снаряды, этим мы вас обеспечим. Нам, товарищ Студнев, обязательно нужно знать мнение об этих танках не просто заинтересованного человека, а командира, который скоро будет на них воевать. Месяца вам хватит?
— Конечно, товарищ Сталин.
— Прекрасно. Значит, через месяц к вам приедет наш сотрудник, и вы ему все подробно расскажете. До свидания, товарищ Студнев.
— До свидания, товарищ Сталин… — Полковник машинально положил трубку на рычаги и тяжело опустился на стул.

Москва, февраль 1941 года 

За окном шел пушистый февральский снег. Невесомые хлопья неспешно кружили за стеклами, постепенно укрывая мостовые и тротуары белым, пока еще не тронутым ни подошвами прохожих, ни шинами авто покрывалом. Когда-то давным-давно в будущем («Ага, ну прямо Спилберг, блин», — язвительно отозвался внутренний голос) маленький Юрик любил наблюдать за снежинками, особенно когда заболевал и сидел дома. Родители уходили на работу, бабушки жили далеко, и восьмилетний пацан на весь день оставался один. Ему оставляли еду и строгое наставление, чего нельзя делать. Например, включать газ и открывать дверь незнакомым людям. Юра был послушным мальчиком и никогда не перечил родителям. Иногда он усаживался у окна и подолгу рассматривал пролетающие за стеклом снежинки, кружащиеся в понятном лишь им одним танце.
И сейчас за окном шел именно такой, родом из детства, снег…
— Юра, машина пришла. О чем ты задумался, любимый? — Подошедшая сзади Вера обняла его.
— Да так. — Крамарчук обернулся к будущей супруге, прижал ее к груди. — Не поверишь, детство вспомнил. Лет тридцать не вспоминал, а сейчас — вспомнил. Знаешь, там  был такой же снег. Белый, пушистый, чистый… Он летел, и ему было наплевать на все, что творилось в мире…
Чуть отстранившись, Верочка с искренней болью взглянула в его глаза:
— Не отпускает, да? Ты все равно остаешься там, у себя?
— Да нет. — Он отрицательно качнул головой. — Не в этом дело. Как раз «у себя» я теперь именно тут, рядом с тобой. Просто… накатило. Прости, я не должен был, особенно сегодня, в день нашей свадьбы.
— Я понимаю, — тихо прошептала девушка, прижимаясь к нему. — Господи, сколько же тебе пришлось вынести! Я иногда думаю об этом перед сном, и, ты знаешь, мне страшно. Я бы так не смогла, не выдержала, сломалась.
— Верусь, перестань. Я и вправду счастлив. Честно-пречестно. Понимаешь…
— Я понимаю. — На его губы легла прохладная ладошка. — Не нужно больше ничего говорить. Помнишь, новогодней ночью ты мне почти то же самое сказал? Теперь твоя очередь замолчать. Пойдем?
— Конечно, милая. — Подполковник одернул китель и, взяв невесту под руку, двинулся к дверям. — Пойдем.

Зарегистрировались они тихо и буднично — просто выполнили все необходимые процедуры, где положено, расписались и получили на руки свидетельство о браке, отпечатанное на пишущей машинке на самом обычном листке писчей бумаги с соответствующей лапкой поверху.
Похоже, как и с празднованием Нового года, в этом времени из заключения брака еще не делали шумного торжества с поздравительной речью работника ЗАГСа, торжественным обменом кольцами, шампанским и кучей родственников. Правда, потом, когда они приехали в наркомат, Лаврентий Павлович официально поздравил их и от своего имени, и от имени товарища Сталина, вручив Верочке огромный букет роз, а Крамарчуку — ордер и ключи от расположенной буквально в двух шагах, на улице Кирова, квартиры. Последнее оказалось весьма приятным сюрпризом, ничего подобного Юрий, а уж тем более Вера, не ожидали.
Оставшись доволен произведенным эффектом, народный комиссар угостил молодоженов шампанским и отправил осматривать новую квартиру, добродушно пошутив напоследок относительно первой брачной ночи. Спустя несколько минут новоиспеченные супруги уже неспешно шли по улице Кирова.

Территория Советского Союза, апрель 1941 года 

Весна одна тысяча девятьсот сорок первого года выдалась затяжной, да еще к тому же и дождливой. В марте частенько шел снег, периодически сменяющийся дождем, да и сейчас, в середине апреля, все еще было прохладно, и люди не спешили расставаться с теплой одеждой. Солнечные дни были большой редкостью, и Юрий иногда с грустью вспоминал родную Одессу, где в это время весна уже почти всегда вступала в свои права.
Начиная с середины апреля самые отчаянные из курсантов, в число которых, конечно же, входил и Крамарчук, обычно уже открывали купальный сезон, правда, согреваясь после плавания в ледяной водичке не столько теплым южным солнышком, сколько купленной в складчину водкой по 3 рубля 62 копейки бутылка.
И еще было нечто, чему подполковник, как ни старался, не мог найти ни объяснения, ни хотя бы просто определения. Огромная страна, несмотря на работающую в небывалом темпе промышленность и множество казавшихся совершенно невозможными еще год назад изменений, затронувших практически все сферы жизни, будто замерла перед липом чего-то неизбежного и страшного; чего-то, что должно было произойти в ближайшие месяцы. Юрий все чаще ощущал какую-то необъяснимую тяжесть на душе, и чем меньше времени оставалось до последнего весеннего месяца, тем сильнее становилось это непонятное и пугающее чувство. Возможно, дело было именно в нем самом, но подтвердить или опровергнуть это предположение мог лишь кто-то из собратьев-«попаданцев», однако ни с кем из них он больше не виделся. Виткина, по словам наркома, отправили каким-то консультантом в Главное артуправление, а с немецким полковником он после КШИ больше ни разу не пересекался.
Потому-то подполковник так обрадовался, узнав о предстоящей командировке, еще и в компании с Лаврентием Павловичем! Конечно, не хотелось надолго оставлять в одиночестве находящуюся на шестом месяце жену — командировка должна была продлиться больше двух недель, — однако отказаться он бы в любом случае не мог. Там, где он сейчас служил, подобные отмазки не работали. Сказали — выполняй, будь ты хоть трижды гость из будущего.
Впрочем, Верочка восприняла поездку с энтузиазмом — похоже, девочке было просто приятно впервые в жизни собирать мужа  в командировку, отглаживая запасной комплект военной формы и собирая небольшой дорожный чемодан. В назначенный час к подъезду прибыл автомобиль, и Юрий, расцеловав все-таки расплакавшуюся напоследок супругу (подобное в последнее время случалось чаще — сказывался срок беременности и токсикоз), спустился вниз.
От закрепленной за ним служебной «эмки» он поначалу попытался отказаться, благо идти до наркомата пешком было от силы минуть десять, но Берия его даже слушать не захотел, еще и обругав при этом недальновидным дураком. Мол, знаешь, чего мне стоило добиться для тебя свободы передвижения? Хочешь, что бы тебя немецкие шпионы по пути похитили? Ах, не хочешь? Вот и не говори глупости.
Усевшись рядом с водителем — ездить на заднем сиденье ему никогда не нравилось, — он кивнул шоферу:
— Сережа, на аэродром.
— Знаю, товарищ капитан… Ой, простите, товарищ подполковник, никак не привыкну к этим новым званиям. И к погонам тоже. Странно так с ними ходить, но в принципе красиво.
Вполуха слушая привычный шоферский треп, Крамарчук закурил, слегка приспустив стекло, и задумался. Насколько он понял, предстояла какая-то инспекционная поездка по нескольким объектам стратегического назначения. Зачем лично он нужен наркому, Юрий даже не догадывался, но Берии было виднее. Раз взял — значит, имеет на то некие основания, знать о которых ему пока не нужно. Придет время, расскажет.
На аэродроме их уже ждал готовый к вылету «Дуглас», вполне возможно, даже тот самый, июльский. Берия прибыл почти одновременно с подполковником, на ходу поздоровался и сразу же махнул в сторону невысокого трапа:
— Потом поговорим, сейчас времени нет. — Несмотря на раннее утро — рассвет едва затеплился на востоке, — народный комиссар был привычно деловит.
Вместе с ними летело ещё человек десять, большинство в военной форме, кое-кто в штатском, однако ни с кем из них Юрий знаком не был. Посадили их отдельно, ближе к хвосту, и Крамарчук понял, что это, собственно, и есть инспекционная комиссия. Они же с Берией, видимо, выполняли при ней некую контролирующую функцию.
— Куда летим, товарищ Берия? — дождавшись, пока самолет наберет высоту и перестанет давить в ушах, решился спросить Юрий.
— Сам увидишь, — пожал плечами нарком, и Крамарчук предусмотрительно закрыл рот. Летим — и летим. Ему-то что? Берии виднее.
Летели долго, почти пять часов, и подполковник даже ухитрился выспаться, хотя полузабытый со времен прошлого полета гул двух двигателей Prattt&amp;Whitney отнюдь этому не способствовал. Дождавшись, пока приземлившийся самолет остановится, Крамарчук отстегнул примитивный ремень безопасности и поднялся на затекшие от долгого сидения ноги. Спустившись на летное поле, Юрий удивленно огляделся. Здесь было значительно теплее, да и здание аэровокзала показалось смутно знакомым. И самое главное — воздух. Воздух был тоже знаком , очень знаком. Пахло чем-то родным, пусть подзабытым, но навечно оставшимся в сознании…
Уже начавший понимать, что к чему, Крамарчук обернулся к усмехающемуся наркому:
— Узнал, подполковник? Я специально так график распланировал, чтобы сначала через твою Одессу пролететь. Доволен? Ладно, не отвечай, вижу, что доволен. Сейчас посмотрим, что тут товарищ Захаров наворотил. А вот и он, кстати, — Берия кивнул в сторону идущего по летному полю генерал-майора.
— Ну, здравствуй, Матвей Васильевич. — Наркомвнудел первым подал руку. — Как тут у тебя, порядок?
— Так точно, товарищ народный комиссар. Полный порядок.
— А на границе?
— Там тем более.
— Ладно, поехали в штаб, разберемся. Юрий Анатольевич, — обратился Берия к подполковнику, — кстати, можешь поздравить Матвея Васильевича с повышением. Товарищ Захаров теперь командует всем Южным фронтом.
— Поздравляю! — Крамарчук с искренней улыбкой пожал руку старого знакомого и в какой-то мере «крестного». — Совершенно убежден, что лучшего решения не найти.
— Спасибо, товарищ подполковник, — пробасил Захаров. — Ну и я вас, стало быть, тоже поздравляю со вступлением в должность. Одним словом, искренне рад за тебя, Юрий Анатольич. Да и про твои успехи во время командной игры тоже наслышан. Навел ты там шороху…
— Спасибо, товарищ генерал-майор.
— Ну а теперь, товарищи офицеры , поехали. Времени у нас не так уж и много.

Нарком без каких-либо проблем отпустил Юрия на небольшую прогулку по родному городу. Хотелось заехать и в военгородок «четыреста двенадцатой», откуда и началась череда всех этих удивительных событий, однако тут Берия отчего-то воспротивился и машину не дал: «Нечего тебе там делать, все как было, так и осталось. Иди, не майся дурью, в семнадцать ноль-ноль прибудешь обратно».
Спорить подполковник, ясное дело, не стал, постаравшись как можно скорее убраться с глаз наркомвнудела.
Предъявив дежурному сержанту выписанный Захаровым пропуск, он вышел из здания штаба округа и несколько секунд просто стоял на крыльце, щурясь от непривычно яркого южного солнца, от которого он успел отвыкнуть за неполный год. Затем расстегнул плащ, одернул китель, привычно проверив, на месте ли кобура с недавно выданным новеньким «ТТ», и не торопясь двинулся по Островидова в сторону центра. Кстати, о том, что до войны штаб округа располагался именно здесь, он, к своему стыду, не знал. В его время комплекс зданий ОдВО, после распада Союза переименованного в Южное оперативное командование, находился на Пироговской, неподалеку от ж/д вокзала и легендарного Привоза.
Никакого особого плана, куда именно идти, у Крамарчука не было. Хотелось просто посмотреть, какой была Одесса в сорок первом году, побывать на Молдаванке, где он родился и вырос, спуститься к морю и побродить по Большому Фонтану, благо времени впереди было довольно много, больше пяти часов.
Следующий час Юрий честно ходил по старому городу. К своему удивлению убеждаясь, что изменилось здесь не так уж и много: отстроенный еще при первом поколении одесситов центр благополучно пережил и войну, и оккупацию, и все послевоенные годы. Конечно, если не учитывать изменения, что привнесли с собой девяностые и начало двухтысячных.
Дерибасовская, Горсад, вымощенная брусчаткой Пушкинская, непривычное здание железнодорожного вокзала — то, которое помнил он, было построено уже после войны на месте разрушенного бомбардировками прежнего. От вокзала Крамарчук двинулся мимо Привоза, в этот день отчего-то закрытого, на Молдаванку, благо и в этом районе практически ничего не изменилось, и даже зоопарк на месте бывшего Первого городского кладбища уже работал.
Знакомые с детства улицы смутили подполковника: он не ожидал, что они окажутся настолько схожими с теми, что навечно остались в его памяти. Да, вместо асфальта здесь еще лежала древняя брусчатка, а привычные бетонные электростолбы заменяли деревянные или кованые металлические; многих отстроенных после войны зданий не было вовсе, но все же подполковник всеми фибрами души ощущал, что это именно тот Район, в котором он вырос и провел свою курсантскую юность.
Миновав трамвайное депо и Александровский сквер, Крамарчук с бьющимся сердцем прошел мимо Дома номер 66 по улице Степовой, где после войны жили его родители и где родился он сам. Выходящие на фасад знакомые окна равнодушно взглянули на него холодным отблеском еще не выбитых бомбардировками стекол: до того момента, когда здесь поселятся его отец и мать, оставалось еще долгих семь лет. Собственно, уже и не поселятся, скорее всего…
Прикурив папиросу — вторую по счету, первая смялась в подрагивающих от волнения пальцах, — подполковник, не оглядываясь, двинулся в сторону Госпитальной. О том, что первый одесский троллейбус был (или будет?) торжественно пущен лишь седьмого ноября сорок пятого года, Юрий не знал, так что к морю пришлось добираться пешком. По пути Крамарчук зашел в первую же попавшуюся рюмочную и залпом хлопнул сто пятьдесят водки — нервы после посещения памятных мест слегка пошаливали. Стоящий на розливе пожилой еврей, разглядев его эмблемы, судорожно сглотнул, и Юрий, понимающе улыбнувшись, выложил на стойку деньги, давая понять, что он зашел сюда, исключительно чтобы выпить. Но на всякий случай подполковник быстро огляделся, убеждаясь, что кроме него в рюмочной никого больше нет. Не хватало ему только вляпаться в какую-нибудь «историю», этого-то Берия ему уж точно не простит!
— Ваша сдача, гражданин капитан… тьфу, шлемазл, простите старика, все время путаю, гражданин подполковник госбезопасности, — бодро отчеканил тот, звякнув монетами о край тарелки. — И таки что-нибудь еще? Могу предложить немного покушать, хотя обычно этого не делаю.
— Нет, спасибо. — Юрий поднял наполненную рюмку и опрокинул ее в рот. На душе заметно потеплело. — Смотрю, вы неплохо разбираетесь в званиях. — В следующий миг он разглядел короткий ежик ещё не отросших седых волос на голове «бармена» (иного определения ему он подобрать так и не смог), связал его с тем, что старик обратился к нему «гражданин», а не «товарищ», и все понял:
— А, ясно. Недавно вернулись?
— Таки да, недавно. Я всегда знал, что наши доблестные органы не сажают невиновных до тех мест, за какие я не стану говорить, и это оказалось правдой. Таки ложное обвинение. Судимость снята, и шо странно, даже без справки. У вас теперь всегда так?
Поражаясь смелости этого человека, столь легко обсуждающего подобные вопросы с незнакомым подполковником госбеза, Юрий осторожно ответил:
— Ну да, теперь всегда. Вот только не нужно так меня называть. Какой я вам «гражданин»?
— Ой, я таки дико извиняюсь, простите старого и давно выжившего с ума еврея, за которого немножко ошибочно подумали, что он румынский шпион. — Подполковник неожиданно понял, что старик уже просто ничего не боится. — Нет, скажите, и где вы видели румынского еврейского шпиона? Впрочем, не надо ничего говорить, я уже все понял на вашем лице. Товарищ Сталин мудрый человек, раз решил так сделать, даже странно, что он тоже не еврей. А что до ваших погон, так и тут он совсем прав, давно пора было вернуть все, как было раньше. Кстати, вы сильно похожи на одного моего клиента, хоть теперь это слово и не в ходу. Ви, случайно, не знаете Федю Крамарчука? Очень приличный человек, очень. И он таки имеет с вами много общего, и если б я не знал, что у него нет брата, таки решил бы, что…
— Спасибо, уважаемый. — Не прикоснувшись к сдаче, Юрий поспешил покинуть заведение разговорчивого старого еврея. «Федя Крамарчук», ага. Его отца, между прочим, Анатолием Федоровичем звали. Вот только не хватало с родным дедом в этой забегаловке встретиться, самое то бы вышло! Накатить с ним по соточке и получить на закуску какой-нибудь хронопарадокс с большим и полным «пэ» в финале.
Провожаемый удивленным взглядом, Крамарчук вышел на улицу. Вот бывает же, зашел, называется, водки выпить! С другой стороны, чему удивляться, не зря ведь говорят, что Одесса — большая деревня. Да и отец рассказывал, что перед войной они с родителями жили именно здесь, на Госпитальной. Своего деда, погибшего еще в первый месяц войны, Юрий не знал, но отец всегда говорил, что они с ним были очень похожи.
Ощущая, как настроение стремительно улучшается Крамарчук быстрым шагом двинулся вдоль по улице Время пока есть, и он не собирался тратить его зря, поскольку побывать в родном городе раньше, чем окончится война, ему уже вряд ли удастся — в этом Крамарчук был отчего-то абсолютно уверен…

Поездка заняла немного больше времени, чем планировалось, и в Москву они вернулись только после майских праздников. Кроме Одессы, они посетили Харьков, Севастополь, Киев и все прикрывающие новую границу военные округа. Проверялась оснащенность частей новой боевой техникой и ее состояние, подготовленность и моральный дух личного состава, боеготовность укрепрайонов и полос обеспечения в зоне предполья старой и новой линий обороны, аэродромы и склады — инспектора работали буквально с утра до ночи. Насколько понял Крамарчук, почти постоянно находившийся при Лаврентии Павловиче, их поездка была чем-то вроде инспекции от наркомата госбезопасности, наделенной Сталиным полномочиями решать на месте любые возникающие вопросы, касающиеся обнаруженных нарушений или недоделок.
Завершив поездку посещением Ленинграда и базы флота в Кронштадте, пятого мая комиссия вернулась в Москву. Заполнив и подписав касающиеся командировки документы, Юрий, жутко уставший от мотаний по доброй половине Союза, но довольный возвращением, отправился домой. Едва он открыл дверь, Верочка с визгом повисла на шее. Соскучившийся по жене подполковник подхватил ощутимо набравшую в весе супругу на руки и отнес в комнату, аккуратно опустив на диван. Они проговорили до поздней ночи и, счастливые оттого, что снова вместе, отправились спать.
Несколько следующих дней прошли спокойно: Крамарчук в установленное время являлся в наркомат и сидел в кабинете, работая по им самим выбранной теме, касающейся наиболее перспективных направлений в науке, гражданской промышленности, медицине и внешнеполитической деятельности. Учитывая, что последние девять месяцев он почти исключительно посвятил проблемам грядущей войны и реформам армии, сейчас стоило, насколько возможно, наверстать упущенное. Война рано или поздно окончится, и не хотелось бы, чтобы после нее СССР оказался в арьергарде научных открытий.
Все закончилось девятого мая, когда Юрия разбудил раздавшийся в половине пятого телефонный звонок. Не зажигая света — к этому времени он уже достаточно освоился в новой квартире, чтобы не натыкаться на углы и мебель даже в темноте, — подполковник подошел к тумбочке в прихожей и поднял трубку.
— Товарищ подполковник? Код «А». Немедленно прибудьте в наркомат. Машина вышла. — Не дожидаясь ответа, дежурный офицер сбросил вызов.
Юрий несколько секунд стоял, держа в руке тихонько пикающую гудками отбоя трубку, затем медленно опустил ее на рычаги. Вот, похоже, и все. Началось.
Стараясь не шуметь, Крамарчук вернулся в комнату и начал одеваться. Из спальни выглянула проснувшаяся Вера:
— Юра, что случилось?
— Спи, любимая, рано еще. — Подполковник постарался успокаивающе улыбнуться.
— Не ври. Началось, да? Это оно?
— Не знаю, честно не знаю. Но боюсь, что да.
— Ох… — Супруга тяжело оперлась на дверной косяк. — И что… теперь?
— Теперь все будет нормально, — с нажимом ответил он. — На этот раз мы готовы… по крайней мере, очень хочется на это надеяться. — Вторую часть фразы он произнес мысленно, не желая еще больше пугать беременную жену.
— Ты еще вернешься? — тихо спросила Верочка.
— Ну что ты глупости говоришь, конечно, вернусь. — Крамарчук обнял ее и поцеловал. — Все, запри дверь и ложись. Не стоит тревожить нашего малыша.

Берия ждал подполковника в своем кабинете. Скупо кивнув в ответ на его приветствие, нарком буркнул:
— Не завтракал, как я понимаю? Вон кофейник и бутерброды, если хочешь, перекуси.
— Что случилось, Лаврентий Павлович? Началось?
— Похоже на то. Все наши разведгруппы передают, по сути, одно и то же: противник начал скрытное выдвижение к границе. Авиаразведка это тоже подтверждает. У них объявлена полная боевая готовность.
— Когда?
— Думаю, завтра-послезавтра. Сегодня они уже по любому не успеют.
— А что мы? — Крамарчук неожиданно ощутил, как невольно шевельнулись волосы на голове: послезавтра, одиннадцатого мая, было воскресенье. Снова воскресенье , как и тогда! А ведь сегодня еще и ДЕВЯТОЕ число! Что это, случайная шутка Истории или некая трагическая закономерность?
— Мы? — Берия хмыкнул. — Мы, Юрий Анатольевич, реагируем, конечно. Командующие округами получили «Грозу», объявлена полная боеготовность, в приграничных округах начат скрытный вывод войск из мест постоянной дислокации. Командирам разведгрупп отправлен сигнал «Май», так что скоро немцев ждет множество весьма неприятных сюрпризов. Да, собственно, что я тебе рассказываю, и сам все прекрасно знаешь, план-то не без твоего участия разрабатывали. Авиация и флот тоже готовы, так что ждем. А уж как оно там будет… Слушай, Крамарчук, у тебя папиросы при себе?
— Так точно, товарищ…
— Брось, сейчас не до этого. Дай закурить, нервы на пределе. Не удивляйся, я обычно этой гадостью не увлекаюсь и другим не советую. Просто момент сейчас такой… напряженный.
— Пожалуйста. — Юрий протянул раскрытую пачку «Казбека» — местные папиросы ему по-прежнему не нравились, и он частенько пробовал другие сорта.
Нарком закурил и замер, глядя мимо подполковника:
— Интересно, не провокация все это? Вряд ли, конечно, но…
Крамарчук прислушался к своим ощущениям, неожиданно осознав, что больше не чувствует той необъяснимой и пугающей тяжести, что мучила его последние месяцы.
— Не провокация, Лаврентий Павлович.
— Ты-то почем знаешь? — буркнул нарком.
— Чувствую. Хотите верьте, хотите — нет, но чувствую. — Юрий вкратце описал Берии свои ощущения.
Народный комиссар скользнул по его лицу быстрым взглядом и неожиданно сник, отвернувшись и понуро опустив плечи, увенчанные недавно введенными погонами.
— Значит, правда. А то ведь тебе не верить, себе ж хуже будет. Что ж, чему быть, того…

Глава 20

Особый приказ ГКО № 3. Для немедленного исполнения 

1. В течение 10–12 мая 1941 года возможно внезапное нападение немецких войск или их союзников на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с массированного артиллерийского обстрела и авианалетов.
2. Задача наших войск — всеми силами и средствами отразить внезапный удар немецких войск или их союзников. Войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов в указанные сроки находиться в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар.
ПРИКАЗЫВАЮ:
а) В течение ночи на 10 мая 1941 года скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе.
б) Перед рассветом 10 мая 1941 года рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать.
в) Все части привести в полную боевую готовность. Войска держать рассредоточено и замаскированно. Личному составу раздать двойные боекомплекты и сухие пайки на три дня.
г) Противовоздушную оборону привести в полную боевую готовность, произвести подъем приписного состава. Подготовить мероприятия по затемнению городов и объектов, мероприятия по раннему обнаружению самолетов противника.
д) В течение ночи на 10 мая 1941 года скрытно вывести из парков бронетехнику и автомобильный транспорт, расположить в резервных местах дислокации.

Запасной аэродром 124-го ИАП, п. Бружево, 9 мая 1941 года

Со звенящим ревом восьмерка пятнистых «Яков» пронеслась над рощей и, встав в круг, пошла на посадку. У штабной палатки 124-го истребительного авиаполка, на скамье, сколоченной из наспех оструганных жердей, сидели летчики.
— Гляньте, мужики, кажись, наши прилетели, Пронин из второй эскадрильи. Пошли новые самолеты смотреть. — Вихрастый лейтенант с восторгом в глазах вскочил со скамейки и, прикрывшись ладонью от слепящего солнца, стал наблюдать, как техники закатывали и маскировали приземлившиеся машины в лесополосе.
— Да сиди уже, Серега, — лениво отозвался другой летчик, постарше. — Ну и с чего ты взял, что это именно Сашка прилетел? Они как в конце марта в Псковский учебный центр убыли, так о них до сих пор ни слуху ни духу. Вот сейчас к штабу подойдут, все и разузнаем.
— А вот знаю, — не унимался молодой лейтенант. — Вчера Круглову командир звонил, они в Белостоке, в полку ночевали, а сегодня, видать, и к нам пожаловали. А еще вчера утром техники прибыли и площадки готовили, а они еще перед майскими из Пскова приехали, помните, о новых «Яках» рассказывали? Ну, Петрович, пошли, а то мне самому как-то не с руки. Да и скучно. Второй день загораем, комаров кормим! Что за учения такие странные?! То гоняли полгода с утра до ночи, а сейчас сидим, носа из палаток не высовываем. Сегодня, между прочим, уже девятое мая!
— Скучно ему, видите ли. Ты трепись поменьше, Серега, чтобы в особом отделе совсем скучно не стало, — по-стариковски буркнул собеседник. — Лучше, вон, район полетов изучай и позывные зубри.
— Да ладно тебе ворчать, погляди лучше. Точно они, вон и сам Пронин идет, я ж говорил. Ну, чистые гусары! И кожанки новые, и ботинки, — с завистью в голосе добавил он.
— Какие еще гусары? — не понял Петрович.
— Ты на штаны, на штаны посмотри! — смеясь и тыкая пальцем в сторону идущих, не унимался лейтенант.
К штабной палатке в сопровождении стартеха второй эскадрильи Буракова неспешно шла группа летчиков. Вглядевшись, Петрович узнал своих однополчан и комэска-два Александра Пронина. Да, прав Серега: куртки на летчиках были нового образца, не чета их старым регланам. Раньше в подобных только московские инструкторы ходили. А вот штаны выглядели действительно странно: плотная зеленая ткань туго обтягивала ноги. И вправду, словно гусары в лосинах из старых книг!
— Ну, здоров, мужики, как оно? Смотрю, и Владимир Петрович здесь, — улыбаясь, Пронин протянул руку. — Ты ж до моего отъезда в штате первой эскадрильи стоял?
— Да вот, Саша, в третью для усиления перебросили, — блеснул золотой фиксой Петрович.
— Ну и хорошо, значит, рядом будем, как в финскую. Ладно, ты погоди пока, сейчас доложусь о прибытии, и поговорим.
Летчики дружески приветствовали однополчан, делились последними новостями, из-за гула голосов никто не заметил, как полог палатки откинулся и оттуда вышел замкомполка капитан Круглов.
— Иди, представься, вон и начальство уже здесь, — пихнул Пронина в бок Петрович.
— Товарищ капитан, группа летчиков из состава второй эскадрильи по окончании курсов переподготовки прибыла в ваше распоряжение. Доложил старший лейтенант Пронин.
— Молодцы! Командир звонил мне с Высоко-Мозовецка, они тоже уже на месте. Вы ведь вместе из Белостока вылетели? — спросил он, пожимая пилотам руки, а затем, взяв Пронина за локоть, отвел чуть в сторону.
— Как там обстановка, в дивизии? А то мы здесь вторые сутки кукуем, с тех пор как получили приказ действовать согласно плану прикрытия. Вот сидим как на иголках, ждем то ли отбоя, то ли шифровки на вскрытие «красного пакета». Тут еще и третью эскадрилью штурмовиков из 129-го полка к нам прикомандировали.
— Так это ж истребительный полк, откуда там вдруг штурмовики взялись?! — искренне удивился Пронин.
— А их под Минском переучивали и тренировали, теперь на «Бакланах» летают.
— На чем? — еще более удивился пилот.
— А, так ты ж не знаешь, это они так «И-153Ш» обзывают, мол «Чайка» из истребителя в штурмовик превратилась, выходит, стала «Бакланом». Злятся мужики, ведь только третью из всего полка на «Чайках» оставили, а остальные эскадрильи получили новую технику, «Ил-2». Слышал о таком?
— Слышал и видел! Нас на курсах со всеми новыми типами знакомили, и не только с нашими, но и… — Пронин многозначительно кивнул головой в сторону запада. — Во всех ракурсах показывали и рассказывали.
— Ладно, об этом потом. Вы ведь еще вчера из Белостока должны были вылететь? Почему задержались? — перебил его Круглов.
— Мы вчера к трем часам на траверз аэродрома вышли, смотрю, самолеты стоят рядами, ну, думаю наши все здесь, стали снижаться, и только на пробеге глянул, а это макеты, оказывается, а на подходах к аэродрому зениток понатыкано. Из наших на аэродроме только комендант Балабуев да рота охраны. БАО по тревоге ушел, ни одного заправщика не осталось. Командир сразу в штаб дивизии уехал, а комендант стал с тыловиками созваниваться, только к восьми вечера прикатил бочку-прицеп на конной тяге, так мы до ночи ручку насоса и дергали. А с утра комдив командира опять в штаб вызвал. Вот и задержались, — развел руками Пронин и спросил: — А куда наш батальон обеспечения делся?
— Часть у нас, другая в Высоко-Мозовецке, тьфу ты, напридумывали ж пшеки названий, с первой и четвертой эскадрильей, а остальную технику, ну там разные водо-маслогрейки и все зимнее имущество, еще два дня назад отправили под Оршу, — сообщил Круглов и неожиданно мрачно добавил: — Это что ж, неужели мы так далеко отступать собрались?
Ответить Пронин не успел: из палатки выбежал адъютант эскадрильи и, поискав глазами Круглова, крикнул:
— Товарищ капитан, шифрограмма из штаба дивизии!
— Ну вот, началось, кажись. Ладно, вы пока располагайтесь, обедайте, а я пошел.
— Все, мужики, позже наговоритесь. — Пронин подошел к группе летчиков и хлопнул по плечу старого друга. — Петрович, пошли, покажешь, где у вас здесь кормушка, а то так жрать охота, что и переночевать негде.
— Ну, пойдем, — отозвался Володя. И с лукавой усмешкой продолжил: — Заодно расскажешь о своих штанцах знатных, тут ребята уже чуток посвятили в тайну, говорят, что хорошо от перегрузок помогают, а вот в причинном месте не жмут? А то надавят, где не надо, и все, спекся. Врагов-то на землю валить сможешь, а вот бабу… А меня, между прочим, молодая жена дома ждет.
— Напрасно ехидничаешь, Владимир! Это не «штанцы», как ты только что заметил, а высотный компенсирующий костюм КК-41. Очень полезная вещь для нашего брата-истребителя, теперь и перегрузки легче переносятся и не боишься, что сознание потеряешь и резко на грунте окажешься. И вообще, не надо из меня секретную информацию вытягивать, давай лучше жрать веди, коль обещал. А заодно расскажи по дороге, что в полку за эти два месяца интересного произошло?
— А что произошло? Учились мы упорно, вот что произошло. Ты ж помнишь, в декабре, это еще при тебе было, приехали инструкторы из Липецкого центра? Вот они нас и учили разным тактическим приемам, в основном как с наибольшим эффектом применять в бою наших шестнадцатых «ишачков». А в марте директива пришла по новым штатам полка, теперь в эскадрилье по двенадцать самолетов, а вместо звена — пара. Всех заштатников, молодых прошлого года выпуска или стариков, не сдавших контрольную проверку по переподготовке, отправили в учебные центры на доучивание. По инженерной службе тоже было цэу: все неисправные самолеты и двигатели направить на ремзаводы во внутренние округа. Вот такие у нас интересные новости.

11 мая 1941 года, воскресенье 

Отсюда — и до самой Победы…  
По иронии судьбы, две армады бомбардировщиков, немецких и советских, встретились в воздухе над новой границей СССР. Первые шли на Киев, Барановичи и Минск, вторые — на Варшаву, Краков и Бялу Подляску, точнее, на расположенные в пригородах этих городов железнодорожные узлы.
Обменявшись несколькими не слишком прицельными пулеметными очередями, летающие монстры разошлись, оставив поле не свершившегося боя истребителям прикрытия, сцепившимся в схватке не на жизнь, а на смерть. В бомбовых отсеках и тех, и других дремала фугасная смерть, готовая с воем ринуться с высоты вниз и рвать, убивать, поджигать, разрушать. Но пальцы штурманов-бомбардиров еще не легли на клавиши бомбосбрасывателей, а глаза не приникли к обрезиненным окулярам прицелов.
Старый мир, с легкостью смирившийся с оккупацией доброй половины Европы и сейчас судорожно высчитывающий, что он сумеет со всего этого поиметь и сколько средств еще стоит вложить в эту войну, доживал последние секунды. И в миг, когда первая бомба коснулась земли, насквозь прогнивший мир исчез в ослепительно огненном всполохе взрыва — первого взрыва самой страшной войны двадцатого столетия.
Когда немецкие бомбы вздыбили асфальт и брусчатку улиц советских городов и обрушили вниз искрошенный слепой тротиловой яростью камень жилых домов, их товарки разорвались в самой гуще ожидающих отправку эшелонов с горючим, техникой и боеприпасами на Варшавском, Краковском, Данцигском, Кенигсбергском железнодорожных узлах.
И одновременно с этим взорвались «заряженные» еще в Союзе эшелоны с горючим, по роковой «ошибке» персонала железнодорожных станций загнанные туда, где стояли десятки и сотни эшелонов с подготовленными к отправке на фронт боеприпасами и военной техникой.
А еще несколькими часами спустя первые советские бомбы упали и на столицу тысячелетнего Рейха, доказывая, что возмездие иногда приходит практически одновременно со свершенным преступлением. Почти никто из участников этого вылета не вернулся на свои аэродромы, но прецедент был создан: теперь Гитлер знал, что никто и ничто на территории Германии отныне не может чувствовать себя в полной безопасности.
И это было еще только начало…

Десантные надувные лодки и понтоны с легкой техникой еще даже не успели достичь середины Буга, когда восточный берег взорвался пулеметным и винтовочным огнем. К которому спустя несколько минут, словно специально отпущенных для того, чтобы пулеметные расчеты успели пристреляться и войти во вкус кровавой вакханалии, присоединились пронзительный вой и гулкие хлопки разрывающихся в воде и на противоположном берегу мин. Первая волна форсирующих приграничную реку войск была буквально сметена этим огненным шквалом.
Быстро сориентировавшееся командование прекратило наступление, вызвав на подмогу артиллерию, старательно перепахавшую осколочно-фугасными снарядами вражеский берег. Однако отдающие приказы немецкие командиры не знали о новой тактике действий советских войск. Как и о том, что приказ «не поддаваться на провокации» был отменен еще месяц назад. Едва только форсирование реки возобновилось и немецкие пехотинцы втянулись на изуродованный взрывами, превратившийся в грязное воняющее тротилом месиво берег, занявшие вторую линию окопов, почти не пострадавшую от обстрела, пограничники встретили врага новыми пулеметными очередями и беглым огнем самозарядных винтовок.
Высадиться на вражеский берег немцы смогли лишь через четыре часа, после того как спешно вызванная штурмовая авиация полностью сравняла с землей позиции русских погранвойск. По самым предварительным подсчетам, эти несколько часов стоили им почти трех сотен погибших и раненых и множества безвозвратно потерянных понтонов с техникой.

Танки с литерой «G» на лобовом бронелисте шли почти на пределе возможностей, благо русские дороги оказались даже несколько лучше, чем представлялось. И чем дальше они углублялись на территорию Советской России, тем чаще встречались брошенные на обочине бронемашины, знакомые по справочникам и учебным фильмам «Т-26» и «БТ» с распахнутыми башенными люками, похожими на уши смешного мышонка из американского мультика.
Знакомая картина, подобное они уже видели в Польше и Франции. Трусливые большевики драпают, бросая неисправные или попросту растратившие горючее машины, даже не трудясь вывести их из строя. Что ж, значит, трофейщикам будет чем заняться: захваченная техника пригодится Вермахту как шасси под лучшие в мире противотанковые или зенитные пушки. Какая ирония судьбы: русские танки будут жечь немецкие пушки, установленные на их же собственные гусеницы! Командование не ошиблось: ждать от Советов чего-то экстраординарного не приходилось, блестящий блицкриг развивался в полном соответствии с озвученными перед наступлением планами.
Тем неожиданней было появление русских танков, оказавшихся какими-то незнакомыми, хоть и весьма схожими с успевшими войти в справочники новейшими средне тяжелыми «Рг-34». Схожими — да не совсем: оснащенные массивной башней с длинной пушкой танки оказались для немецких панцерманов неприятным сюрпризом. Очень неприятным — идущая первой командирская «тройка» напоролась на бронебойный снаряд и замерла, окутавшись дымным пламенем синтетического бензина: болванка пробила лобовой лист и финишировала в моторно-трансмиссионном отделении. Одновременно вспыхнул и замыкающий колонну танк, на сей раз «Рг-1У» с коротким обрубком 75-мм пушки в башне.
Запертые в огненном капкане машины, в основном чешские «Праги» и легкие «Рх-1» и II, попытались рассредоточиться, спешно съезжая с шоссе, однако недавние дожди сыграли с ними злую шутку. Узкие гусеницы вязли в размокшем грунте, и потерявшие маневренность танки превращались в идеальные мишени для заходящих с флангов «Т-34», широким гусеницам которых грязь была нипочем. Спустя несколько минут все было кончено, и один из передовых отрядов танкового клина Der Panzergruppe Guderian перестал существовать.
Советские танкисты в боевой обстановке учились тактике импровизированных засад, фланговых ударов и маневренного боя. Импровизированных, поскольку группа из десятка «Т-34» совершенно, в общем-то, случайно столкнулась с немецкой колонной.

— Что ЭТО?! Как вы могли допустить подобное?! — Адольф Гитлер потрясал перед носом Риббентропа смятым бланком только что доставленной телефонограммы. — КАК ЭТО РУМЫНИЯ РАЗРЫВАЕТ ВСЕ ДОГОВОРЕННОСТИ И ОТКАЗЫВАЕТСЯ ВСТУПАТЬ В ВОЙНУ?! Что это за бред?!
— Мой фюрер, тем не менее это так. Только что нас официально уведомили, что королевская Румыния в лице Иона Антонеску разрывает все предыдущие договоренности и отныне поддерживает полный нейтралитет. Кроме того, — Иоахим Риббентроп сглотнул, готовясь (и боясь) озвучить наиболее страшную новость, — с сегодняшнего дня они полностью прекращают любые поставки нефти в Германию.
— ЧТО?!
— Да, мой фюрер, именно так. Я не знаю, что пообещал Антонеску Сталин, но я знаю, что сегодня ночью русские провели массированный авианалет на нефтеперерабатывающие заводы Плоешти. Судя по всему, это одна из причин изменения их политики по отношению к нам. Румыния слаба в военном плане, и вы это знаете. Если русские захотят…
— Захотеть в этом мире может только один человек — я! — рявкнул Гитлер. — Мы должны немедленно ввести войска… раскатать этих предателей… доказать им, что Великая Германия…
— Каким образом, мой фюрер? — Иоахим чуть склонил голову — к подобным всплескам гитлеровского гнева он уже давно привык. — Боевые действия против СССР в самом разгаре, кроме того, мы продолжаем воевать в Северной Африке. У нас попросту нет сейчас свободных войск. А дипломатические методы, если они и на самом деле решили не злить Сталина, тут уже вряд ли помогут.
— Дипломатические… — пробормотал фюрер, глядя куда-то мимо министра иностранных дел. — Дипломатические. Но мы не можем оставить это без ответа, никак не можем! Я немедленно созываю заседание Оберкомандования!..

Генерал-майор Захаров устало потер переносицу. Шутка ли, вторые сутки без сна. С другой стороны, есть и успехи, и еще какие! Похоже, Антонеску все-таки пойдет на соглашение: уж больно эффектным оказалось вчерашнее предупреждение. Две эскадры ночных бомбардировщиков, зашедших на цель противоположными курсами, и несколько тонн фугасных и зажигательных бомб, сброшенных на нефтяные заводы. И следом — нота правительству Королевской Румынии.
Эх, если б некоронованный король Антонеску дал ему шанс! Честное слово, войска Южного фронта завершили б разгром буквально за пару недель! Прыжок через Дунай и Прут (первое — при поддержке речной флотилии бронекатеров и канонерских лодок, разумеется), стремительный, вполне в духе генералов психованного Адольфа марш, и — красный флаг над ратушей Бухареста. Он бы провел эту операцию даже без полученных от Крамарчука знаний, вот только вряд ли ГКО отдаст ему приказ вскрыть конверт с номером 5…

Сильно располневший, уже давно ничем не напоминавший молодого и храброго истребителя Первой мировой, Герман Геринг явно трусил, идя на доклад к фюреру. Настолько явно, что несколько раз даже ловил на себе понимающие сочувствующие взгляды окружающих.
Еще бы, ведь вместо планировавшихся легких воздушных боев и уничтожения русских самолетов на аэродромах в воздухе который день, а порой и ночь шла упорная безжалостная борьба. Огромные потери истребителей и бомбардировщиков, трудновосполнимые для Германии, не могли компенсировать даже оптимистичные доклады с мест о троекратном превышении русских потерь над германскими.
Большевики вполне могли себе позволить разменивать три-четыре своих самолета на один немецкий. К тому же имевший боевой опыт Геринг прекрасно разбирался в методике подсчета потерь противника и соответствующих неизбежных приписках. Хорошо, если реальные потери русских составляют хотя бы половину от заявленной цифры.

Лейтенант Муромцев еще раз осмотрелся и, заметив внизу характерные силуэты немецких бомбардировщиков, передал:
— Двадцатый, я Седьмой. Девятка бомберов на три часа, ниже три, атакую. Прикрытие — твое.
В наушниках трижды щелкнуло: «Двадцатый», младший лейтенант Седов, подал условленный сигнал, что все понял нормально.
Муромцев мельком глянул на ведомую пару и качнул крылом. Ведущий второй пары покачал в ответ. Жаль, что пока еще не на все самолеты установили передатчики, но даже приемники уже здорово помогали руководить боем. «Да, вовремя наше командование перестроилось, а то ведь собирались рации с истребителей вообще снять, чтобы не отвлекали пилотов», — мельком подумал про себя летчик, привычно переводя «МиГ» в пике.
В прицеле быстро увеличивался в размерах виденный до того лишь на плакатах силуэт двухмоторного бомбардировщика, от которого, заставляя невольно сжиматься сердце, в сторону атакующего «МиГа» уже потянулись первые трассирующие нити. «Так, — припомнил Муромцев, — «Хенкель», сто одиннадцатый. Значит, стреляют штурман и радист, пулеметы «MG-15», калибр семь и девять мэмэ».
Дождавшись, пока вражеский самолет полностью заполнит поле прицела, лейтенант откинул предохранитель и надавил на гашетки. Три УБСа и два ШКАСа выдали заставившую задрожать корпус истребителя очередь. Начерченные трассерами траектории сошлись точно на фонаре кабины. Бомбардировщик как-то странно вильнул в сторону и неожиданно исчез из поля зрения, свалившись через крыло вниз. Удерживая себя от соблазна посмотреть, что происходит с ним дальше, лейтенант резко взял ручку на себя, выводя самолет из пике. В глазах потемнело от перегрузки, все тело словно налилось свинцом, однако маневр удался. Набрав высоту и осмотревшись, Муромцев успел заметить падающий бомбардировщик. Левее снижался, оставляя за собой густой дымный след и потихоньку заваливаясь набок, еще один «Не-111».
С замирающим сердцем лейтенант пересчитал машины своего звена — один, два… четыре. Все! А вот во втором звене осталось только три самолета.
— Кого сбили? — успел подумать Муромцев, когда в рации раздался характерный треск подключения и голос Седова:
— Седьмой, я Двадцатый, завалили один «мессер» прикрытия. У нас сбит Двенадцатый, похоже, выброситься не успел. Прием.
— Понял, продолжаем атаку…

Командующий Второй танковой группой, входящей в состав группы армий «Центр», Гейнц Вильгельм Гудериан раздраженно отбросил принесенную адъютантом свежую сводку.
Нет, это определенно переходит все границы! Мало того, что они с Готом с таким трудом проломили линию Молотова, с непрерывными боями прошли бывшие польские земли, которые большевики обороняли так, будто это предместья Москвы, и наглухо завязли на старой линии укреплений, так еще и это!
А ведь еще в апреле разведка доносила, что русские укрепрайоны на новой границе недостроены и не имеют полного заполнения личным составом и артиллерией! Ошиблась, как выяснилось, и вместо того, чтобы мчаться по rollerbahn, подобно сметающему все и вся на своем пути стальному урагану, его танки тащились как черепахи вместе с пехотой. То, что блицкриг либо уже сорван, либо это случится в ближайшие недели, Гудериан уже догадывался, хоть и отгонял эту не слишком оптимистическую мысль всеми силами.
И ладно, если б речь шла только о снижении темпа наступления, но ведь и таких потерь в бронетехнике он никак не ожидал! Несмотря на круглосуточно работающие рембаты, силы его танковых клиньев таяли, будто апрельский снег под солнечными лучами. Новые русские Panzer-drieig-vier, появление которых благополучно прозевала их разведка, оказались не по зубам практически ни одной танковой пушке, и справиться с ними могли разве что самоходки и 8,8-см зенитные «ахт-ахт», которых, между прочим, тоже не хватало. А ведь кроме «Т-34» у русских были еще и знакомые по финской кампании тяжелые «КВ», теперь оснащенные еще более мощной пушкой, и тысячи легких быстроходных машин старого образца, по вооружению значительно превосходящих его собственные легкие танки. Да и драться большевики стали, признаться, несколько иначе, нежели предполагалось, — расчетливо и без фанатизма, что ли? Когда было нужно, они смело атаковали, будучи в то же время готовыми немедленно отступить при необходимости. Еще и эти непрекращающиеся диверсии и бомбардировки железнодорожных узлов и мостов, и чуть ли не ежедневные сообщения об очередном подрыве пути и крушении поезда. Если подобное продлится ещё пару недель, скоро ему просто нечем будет заправлять свои танки и стрелять в большевиков!
А обещанное Герингом абсолютное превосходство в воздухе? Где оно, это абсолютное превосходство, если русские бомбардировщики и штурмовики чуть ли не ежедневно долбят его части, в то время как прославленные асы Люфтваффе заняты борьбой с истребителями, которых у Советов отчего-то оказалось куда больше, нежели предполагалось? Между прочим, совершенно новыми истребителями, а вовсе не теми, что были знакомы немцам со времен испанской войны.
Еще и все эти непонятные слухи о том, что фюрер якобы собирается изменить план наступления, развернув танковые группы для одновременного удара на Киев и Ленинград? К чему распылять и без того стремительно тающие силы?! Неужели он не читает фронтовых сводок, а если и читает, то не умеет видеть между строк? Имеющихся сил еще может хватить на захват большевистской столицы (впрочем, теперь уже непонятно, когда именно — осенью, зимой?), но разделить их на три  направления? Ошибка, определенно ошибка. Но фюрер, похоже, упрямо не хочет этого понимать…

Как это могло произойти, подполковник так и не понял. Положение на фронте было более-менее стабильным, никаких неожиданностей со стороны немцев, в общем-то, не ожидалось, но…
Но факт оставался фактом, и острие танкового клина, принадлежащего уже порядком обескровленной армии «подонка Гудериана», которого, если верить все тем же альтернативно-историческим романам, просто обязан прикончить каждый здравомыслящий «попаданец», неожиданно глубоко вошло в порядки держащих глухую оборону советских войск. Настолько глубоко, что он, подполковник НКГБ Юрий Крамарчук, имел все шансы попасть в плен, допускать чего, ясное дело, было нельзя.
А ведь началось все так хорошо: в очередной раз глядя на страдальческое выражение его лица, Лаврентий Павлович разрешающе махнул рукой: «Ладно, понимаю тебя, подполковник. Не хочешь в городе сидеть, займись инспекцией войск, съезди с Мишей под Ельню, там сейчас более-менее спокойно, да и наши ребятки из спецназа работают, присмотрят, если что».
Вот и проинспектировал, блин, вот и доигрался… в войнушку. Причем в самом что ни на есть прямом смысле. Как там ему в самолете снилось: разгромленная батарея ПТО, и он с последней гранатой в руке? А вот и нет, реальность оказалась куда как более прозаической: их автомобиль вместе с машиной сопровождения просто случайно напоролся на немецкую моторизованную разведгруппу, вступив с ней в бой.
Ну а дальше? Дальше, словно в том трижды проклятом сне: «немолодой офицер в окровавленной форме подполковника государственной безопасности вытащил из полевой сумки оборонительную гранату и, растрачивая на это последние силы, распрямил усики предохранительной чеки». Ага, именно так. Вытащил. Распрямил. И тяжело привалился к колесу изрешеченной пулями «эмки», за корпусом которой они с майором укрывались от обстрела. А Мишку жалко, ох жалко, ни за что ведь майор погиб. Хотя, с другой стороны, к чему сожалеть? Через пару минут и он сам вслед за ним отправится…
Юрий скосил взгляд, прощаясь с боевым товарищем. Михаил ничком лежал возле заднего бампера, дорожная пыль под ним заметно потемнела, изорванный пулями френч на спине насквозь пропитался кровью: оборвавшая жизнь майора пулеметная очередь прошила тело насквозь. Шофер и вовсе остался в кабине, не успев выскочить из расстреливаемой в упор автомашины. Да и Крамарчук бы не успел, если б не Миша, выпихнувший его наружу и кувыркнувшийся следом. Рядом валялся «ППШ» и пара расстрелянных подполковником дисков. Автомобиль охраны, развернувшись поперек шоссе, жарко полыхал метрах в двадцати: трассирующая пуля попала в бензобак. Ребята продержались, сколько смогли, но немцев было в три раза больше, и исход короткого боя был в любом случае предрешен.
Эх, Верушка-Верунчик, ты уж прости дурака, которому повоевать на старости лет захотелось! Каково тебе теперь будет одной малыша-то поднимать? Да и он не узнает, кто родился, мальчик или девочка, а ведь так мечталось… Впрочем, ладно, не к чему душу рвать. Да и кто его знает, как оно ТАМ будет? Жаль, перекреститься не получится, рука уже почти не двигается, хоть бы сил хватило кольцо вытянуть… Ну а он сам? Он нормально пожил, считай, аж две жизни оттоптал, одну там, в будущем, вторую здесь. И уйдет он сейчас тоже правильно, по-мужски уйдет. Как боевой офицер, а не позванивающий кучей побрякушек за выслугу лет свадебный генерал…
Застонав от боли в пробитой пулей груди, Юрий до конца вытянул кольцо. Разблокированный предохранительный рычаг легонько толкнулся в ладонь. Ну, давайте уж, подходите, что ли, долго он не протянет. Грудь болит — ни вздохнуть, ни выдохнуть, да и крови, похоже, много потерял. Можно, конечно, и сейчас руку разжать, но хочется хотя бы парочку фрицев с собой прихватить, в довесок к тем, кого из автомата положил — все ж легче нашим воевать будет.
Из последних сил Юрий повернул голову и чуть наклонился, выглядывая из-за корпуса автомашины. Ага, вот и они, в неизменном фельдграу и глубоких, похожих на горшки касках. И даже рукава закатаны, будто в каком-нибудь старом советском фильме о войне. В руках не обычные маузеровские карабины, а пистолеты-пулеметы «МП-38/40» — разведка, белая кость. Подходят осторожно, грамотно прикрывая друг друга, но пока не стреляют, хотя наверняка его заметили, — видать, живым хотят взять. А в плен ему… эх, ладно, пустое все это. Неважное. Что ж, похоже, пора. Прощай, любимая, и ты, малыш, тоже прощай. И вы, Галочка, Костик прощайте. Простите, если в чем виноват; если не стоило историю торопить да по другому руслу пускать. Пора мне…
Крамарчук тихо улыбнулся и, закрыв глаза, разжал кулак. Почти разжал: чья-то широкая ладонь обхватила его пальцы, фиксируя готовый отскочить рычаг, и осторожно вытянула из безвольно повисшей руки ребристый корпус осколочной «феньки». И тут же со всех сторон загрохотали автоматные очереди, чередуемые с таким родным и привычным трехэтажным матом. Свои, стало быть. Повезло.
Подполковник с трудом разлепил налившиеся свинцом веки, разглядывая склонившегося над ним бойца в знакомом по поездкам в тренировочный лагерь камуфляже. На плечах — недавно разработанный и проходящий полевые испытания в частях спецназа тактический жилет (весьма отдаленно напоминающий привычные армейские «лифчики», однако ж вполне способный выполнять свои функции) и «ППШ» с рожковым магазином, голову прикрывает обтянутая матерчатым чехлом и сеткой каска.
— Тащ подполковник госбезопасности, — здоровенный детина широко улыбнулся щербатым ртом, — сержант Воронин, Тридцать второй десантно-штурмовой батальон, спецназ. Здравия желаю. Едва успели, еще чуток, и кранты б вам. Ну, теперь-то все нормально будет. Давайте я вас перевяжу, пока ребята с немчурой разберутся. — Не заморачиваясь расстегиванием пуговиц, спецназовец просто разрезал китель десантным ножом, осматривая раны. — Плечо — пустяки, навылет, до свадьбы заживет, а вот грудь серьезнее. Ну да ничего, сейчас перевяжемся, и в медсанбат. А вообще хорошо, что обе раны сквозные, считайте, что даже повезло.
Продолжая болтать, сержант зубами разорвал прорезиненную оболочку ИПП («Смотри-ка, оказывается, к его советам прислушались и ввели-таки новый тип перевязочного пакета», — вяло удивился плавающий в океане боли Крамарчук), разделил ее пополам и, вытащив бинт, сноровисто, словно заправский санинструктор, наложил тугую окклюзионную повязку. Затем занялся простреленным бицепсом. Сил сдерживаться больше уже не было, и Юрий застонал сквозь зубы. Спецназовец коротко выругался:
— Вот я идиот! Сразу надо было, нас же учили… — Он торопливо вытащил из кармашка разгрузки аптечку, вылущил из ячейки шприц-тюбик и, скрутив колпачок, сделал подполковнику укол. Несмотря на боль, Крамарчук нашел в себе силы еще раз удивиться: ого, похоже, и индивидуальные аптечки уже тоже ввели?! Пока, конечно, только в частях особого назначения, но важен сам факт. Идут изменения-то, идут! Не прошли его старания даром, даже в мелочах не прошли!
— Вы потерпите, через минутку полегчает, нам инструктор говорил, что эта штука быстро действует.
Крамарчук благодарно кивнул, прикрывая глаза. Интересно, что это? Морфин, наверное, вроде синтетических наркотиков пока не придумали…
Боль и вправду отступила, Юрий даже ощутил в голове приятную легкость.
— Ну, что, тащ подполковник, пошли потихоньку? В машине есть что-то важное?
— Документы… майора… забери… — с трудом разлепил непослушные губы Крамарчук. — И полевую… сумку.
— Понял, сейчас. — Спецназовец осторожно перевернул погибшего Михаила на спину, вытащил из кармана удостоверение и еще какие-то залитые кровью бумаги, снял офицерскую сумку, торопливо перекинув ее через плечо. Вытащил пистолет из кобуры. Затем помог подполковнику подняться на ноги.
— Пошли, тащ подполковник, времени маловато…
— Немцы… что? — Опираясь здоровой рукой на плечо сержанта, подполковник с трудом сделал первый шаг. Второй получился уже куда проще.
— А ничего. Наши их с флангов подзажали, к завтрашнему дню, если сдюжат, может, и замкнут колечко. А основные силы прекратили наступление.
— Это хорошо. — Голова кружилась все сильнее, сказывались кровопотеря и действие наркотика. Дойдет ли он? Дойдет, ничего иного все равно не остается, поэтому должен дойти… — Это хорошо, сержант, — эхом повторил Крамарчук им же самим сказанные слова. И сделал еще один шаг…

Выступление Председателя ГКО СССР И.В. Сталина от 11 мая 1941 года 

Товарищи! Граждане!  Братья и сестры! Бойцы и офицеры нашей Армии и Флота! 
К вам обращаюсь я, друзья мои! 
Сегодня, одиннадцатого мая сорок первого года, в четыре часа утра, гитлеровская Германия напала на нашу страну, атаковала наши границы во многих местах и подвергла бомбардировкам наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Одессу, Каунас и многие другие. Поскольку официальное заявление Германского правительства об объявлении войны было доставлено в Москву господином Шуленбургом лишь в пять часов утра, мы считаем данное нападение вероломным и никоим образом не связанным с предъявлением Советскому Союзу каких-либо претензий, что автоматически означает, что фашистская Германия является нападающей стороной. Это неслыханное нападение является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством, вся ответственность за которое целиком и полностью падает на германских фашистских правителей. 
Сейчас, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, мной, как Верховным Главнокомандующим отдан приказ наземным войскам, авиации и флоту всеми доступными военными силами и средствами отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины. Хочу заметить, что эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы. 
Я полностью уверен, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору. Не в первый раз нам приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Советская Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную Отечественную войну за Родину, за нашу честь, за свободу. 
Я твердо уверен в том, что все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един, как никогда, каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом. 
Я призываю вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей советской большевистской партии и вокруг нашего Советского правительства. Мы должны организовать всестороннюю помощь Советской Армии, обеспечить усиленное пополнение ее рядов, обеспечить снабжение ее всем необходимым, организовать быстрое продвижение транспортов с войсками и военными грузами, широкую помощь раненым. Мы должны укрепить наш тыл, подчинив интересам этого дела всю свою работу, обеспечить усиленную работу всех предприятий, производить больше винтовок и автоматов, пулеметов и орудий, патронов и снарядов, танков и самолетов, организовать охрану заводов, электростанций, телефонной и телеграфной связи, наладить местную противовоздушную оборону. Мы должны вести беспощадную борьбу с дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов; уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов, оказывая во всем этом быстрое и эффективное содействие нашим истребительным батальонам и подразделениям наркомата внутренних дел и государственной безопасности. 
Каждую минуту нужно иметь в виду и помнить, что враг коварен, хитер, опытен в обмане и распространении ложных слухов. Нужно учитывать все это и не поддаваться на провокации, немедленно предавая суду Военного Трибунала, невзирая на лица и должности, всех тех, кто своим паникерством и трусостью мешают делу обороны. 
При вынужденном и временном отходе частей Советской Армии необходимо угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы и горючее, которое не может быть вывезено, должно уничтожаться. 
В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия. 
Войну с фашистской Германией нельзя считать войной обычной. Она является не только войной между двумя армиями. Эта война — это великая война советского народа против самой чудовищной идеи нацизма; диктаторского режима, ставящего своей целью превращение свободных людей в рабов, а цветущих и плодородных территорий — в выжженные и мертвые пустыни. Поэтому целью этой всенародной Отечественной войны против фашистских угнетателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам Европы и даже мира, стонущим под игом германского фашизма. В этой освободительной войне мы не будем одинокими. В этой великой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки, в том числе и в лице германского народа, порабощенного гитлеровскими заправилами. 
Наша война за свободу Отечества вскоре сольется с борьбой других народов за их независимость и будущее. Это будет единый фронт народов, стоящих за свободу против порабощения и угрозы порабощения со стороны фашистских армий Гитлера. 
И главное, товарищи, помните — наши силы неисчислимы. И зазнавшийся враг вскоре в этом убедится. Вместе с Советской Армией и Флотом поднимутся многие тысячи рабочих, колхозников, интеллигенции на войну с напавшим врагом. Поднимутся многомиллионные массы нашего народа. 
Все наши силы — на поддержку нашей героической Советской Армии, наших славных ВВС и Флота! 
Все силы народа — на разгром врага! 
Вперед, за нашу победу! 
Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами. 

Бельгия, весна 1944 года 

В начале апреля сорок четвертого года сухощавый немолодой человек в перепачканной кирпичной пылью расстегнутой шинели, под которой виднелся адмиральский китель, неторопливо шел по разбитому танковыми траками шоссе Брюссель — Льеж. Позади него застыл на обочине черный «Опель-Адмирал» с распахнутыми дверцами и закрепленным на крыше белым флагом.
Офицер шел абсолютно прямо, глядя перед собой ничего не выражающими глазами смертельно уставшего человека.
Два американских десантника, хмурые и настороженные, бухали разношенными бутсами позади адмирала, отслеживая его движения стволами армейских «Томми-ганов». Остальные остались у машины, удерживая внутри водителя и адъютанта.
Метрах в ста впереди замер джип американского генерала Джорджа Смита Паттона. Сам генерал стоял рядом с автомобилем и, прикрываясь от солнца ладонью, вглядывался в лицо идущего в его сторону немецкого офицера. В чертах его изможденного лица крылось что-то более чем знакомое, но вот кто это такой, Патгон понять никак не мог.
Ситуация разъяснилась сама: офицер остановился в трех метрах и, четко вскинув ладонь к козырьку фуражки с нацистским орлом на тулье, произнес на неплохом английском:
— Здравствуйте, господин генерал. Я — Вильгельм Канарис, бывший глава Абвера.

Сдаваясь в плен союзным англо-американским войскам, адмирал Вильгельм Канарис в точности выполнял то, что сказал ему русский резидент три года назад. «Господин Никто» не соврал, история пошла практически в точности по описанному плану. Однако в этой истории Канарису все же не пришлось примерить на свою шею стальной ошейник, и сейчас настала пора возвращать долги. И продолжать служить Германии, конечно, пусть даже и ожидая весточки от советской разведки.
А в том, что он ее получит, адмирал нисколько не сомневался…

Эпилог

Из сообщений новостных СМИ за июнь 2009 года 

Военные учения с международным участием «Си-Бриз-2009», которые планировалось провести с 13 по 26 июля на территории Украины (Одесса, Николаевская область, АР Крым), отменены. По информации источника, еще в середине июня Европейское командование американских вооруженных сил и командование шестого флота США прислали украинским партнерам официальное уведомление о том, что ежегодные совместные учения «Си-Бриз» с приглашением других стран в этом году проводиться не будут.
Главной задачей несостоявшихся учений должна была стать подготовка подразделений ВМС Украины к борьбе с морскими пиратами, что связано с участившимися случаями захвата гражданских судов и их экипажей вблизи берегов Сомали.
Согласно полученным нашими корреспондентами данным, в учениях «Си-Бриз-2009» собирались принимать участие корабли, катера и вспомогательные суда украинских военно-морских сил, авиация военно-морских и сухопутных сил, до полутора тысяч военнослужащих и более пятидесяти единиц бронетанковой и автомобильной техники. Помимо этого, во время учений должен был пройти заключительный этап государственных испытаний новый военно-транспортный самолет «Ан-70».
С чем именно связано столь резкое изменение позиции США по отношению к своему украинскому партнеру, до конца неясно. Возможно, причина в приходе в Овальный кабинет нового хозяина, Барака Обамы, или в достаточно жесткой внешней политике России. Впрочем, вполне может быть, что все дело в грядущих выборах украинского Президента и связанной с этим нестабильности политической ситуации в стране. По крайней мере, выдвинутый на обсуждение Верховной Радой закон о пребывании на территории Украины иностранных боевых кораблей так и не был принят депутатами ни в одном из слушаний. Да и руководство АР Крым, в частности севастопольский горсовет, были решительно против проведения этих маневров.
А быть может, причина в другом, в некоем неизвестном факторе, о котором мы, не облеченные властью простые читатели новостных ресурсов, никогда не узнаем?..

Объединенный штаб ВКФ Земного сектора, 20.07.2298, 09.00 по единому времени 

— Итак, Владимир Викторович, вы утверждаете, что семнадцатого июля сего года вверенная вам военно-космическая база была атакована крупным соединением боевых кораблей некоего гипотетического противника? Я правильно истолковал ваш рапорт?
— Так точно, товарищ контр-адмирал, но разрешите узнать, что значит «некоего и гипотетического»? — Капитан первого ранга Крамарчук откровенно ничего не понимал, и это начинало его злить.
Три дня назад находящаяся под его командованием ВКОБ «Заслон-1» подверглась нападению ударного флота Конфедерации, которое он отбил с большими потерями для обеих сторон. При этом один из вражеских фрегатов еще и развернул стартовую воронку гиперполя в пределах земной атмосферы, ударив по поверхности планеты, о чем он тоже докладывал. Ну и что, спрашивается, от него хочет начальник Особого отдела Флота? Действовал по инструкции, нанес противнику более чем ощутимые потери, с учетом поврежденных кораблей — выбил чуть ли не половину вражеских вымпелов… в чем проблема?
— Проблема в том, — словно читая его мысли, неожиданно поднял взгляд контр-адмирал Севалкин, последние пять лет занимающий пост начальника контрразведки ВКФ, — что в пределах Советского Империума не существует никаких войск Конфедерации. Не существует сейчас и не существовало никогда раньше. Да и вообще я не понимаю, что это за Конфедерация такая? Мы, так уж получается, ни с кем не находимся в состоянии войны. Согласитесь, интересная картинка, правда? Вы докладываете о некоем успешном отражении вражеской атаки, а мы о ней ни слухом ни духом? Ни об атаке, ни о войне? Странно, не находите?
— Нахожу. — Крамарчук взглянул в глаза главного особиста Флота. — Но тем не менее считаю произошедшее неким форс-мажором. В конце концов, вы ведь читали мемуары моего прапрадеда?
— Мемуары вашего уважаемого предка, генерал-майора Крамарчука, я читал, — кивнул Севалкин. — И весьма ценю его заслуги перед нашей прародиной. Но это тем не менее…
— Честь имею. — Владимир Викторович Крамарчук четко откозырял. — На любые ваши вопросы буду готов ответить письменно. Не знаю, с кем я дрался три дня назад, но я победил, пусть и с большими потерями, но победил. И я в этом отчего-то нисколько не сомневаюсь. Как бы оно там ни было.
— Идите. — Контр-адмирал с подозрительной готовностью спрятал взгляд, похоже, ничуть не удивившись подобной реакции подчиненного и как будто даже желая, чтобы тот поскорее покинул кабинет.
Дождавшись, пока каперанг скроется за дверью, он глубоко задумался, негромко пробормотав себе под нос:
— Гм, неужели наши яйцеголовые все-таки правы и коррекция временных потоков через многомерное пространство возможна?
По срокам вроде все совпадает, вчера сам проверял, полдня в секретном архиве ковырялся, пока разрозненные исходники тех самых мемуаров нашел. Семнадцатого июля 2298 года, когда «Заслон-1» якобы вел бой с несуществующим в этой реальности противником, развернутая вражеским кораблем стартовая воронка гиперпространства ударила в точности по указанной в древних документах точке земной поверхности.
И семнадцатого же июля 2008 года автор мемуаров неведомым образом переносится на шесть десятков лет назад, становясь своего рода отправной точкой неких изменений истории. Вот и получается, что именно этот бой как раз и отправил далекого предка каперанга Крамарчука в прошлое, где он изменил историю таким образом, что описанная потомком галактическая война не началась. Эдакая причинно-следственная темпоральная петля, начало которой одновременно является ее же концом, одним словом. Бред, конечно, но когда-то и прыжки через искривленное пространство считались исключительно домыслом писателей-фантастов. С другой стороны, если это так, Империум может получить просто немыслимое преимущество.
Одесса, 2009 

Автор выражает глубокую признательность за помощь в написании романа Сергею Тиунову, Анатолию Логинову, Сергею Москвичеву, Михаилу Бонну, Сергею Киму, Николаю Пакулину, Владиславу Вощеникину, Вадиму Мельнюшкину, Евгению Добрецову, Николаю Тоскину, Гурбанову Кямилю Валихад оглы, Константину Щелкову, Владиславу Конюшевскому, Владимиру Коваленко, Валерию Белоусову, Артему Рыбакову, Илье Бризу и всем остальным постоянным участникам литературного форума «В Вихре Времен» www.forum.amahros.ru . 
Отдельная благодарность Дмитрию Политову за то, что настоял на создании романа, Сергею Буркатовскому, Олегу Рыбальченко, Виктору Литвинову и Алексею Доморацкому за помощь в написании отдельных эпизодов книги. 
Спасибо вам огромное, друзья!